Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 26)

–Не пойму я, как Марья с царем спозналась? Не бывала она в Кремле. Только если…, – он задумался: «Один человек мог их свести. Поеду к царю, а вы здесь ждите. Вот еще что, Степану ни слова».

– Почему? – всхлипнула Прасковья.

–Потому, что мужу твоему давно за тридцать перевалило, борода у него в седине, и вроде разумный он человек, и то к царю собирался идти, правды искать…, – Федор помолчал, – а Степану осьмнадцать. У парня кровь горячая, не стерпит он сестриного позора.

Вельяминов шагнул вон из горницы.

Царь Иван сидел в трапезной. Анастасия украдкой взглядывала на мужа. С утра, взойдя в ее опочивальню, государь был весел, спрашивал о ее здоровье, шутил, что к Пасхе непременно она родит.

– Может, и понесу…, – пожелала Анастасия: «Трава, что Федосья мне в тайности дала, вроде помогает. Ежели рожу, надо ей подарить перстень али ожерелье, и в матери крестные позвать, пусть она восприемницей станет».

Царь положил перевязанную руку на голову Матвея. Анастасия вспомнила:

–Они на мечах упражнялись, Иван и растянул запястье…, – так ей сказал муж.

Наклонившись к уху отрока, государь шепнул:

–Волосы отрасти, Матюша, не бойся участи Авессаломовой.

Подняв глаза, Матвей застыл. На пороге трапезной стоял его отец.

Иван радушно распростер руки.

–Здрав будь, боярин, проходи, садись, рядом. Дайте место Федору Васильевичу.

– Новости не больно хорошие, государь…, – Вельяминов принял бокал с вином: «Прости, что я о делах говорю, но времени нам терять не след. Ищет Алексей Данилович, да не в тех местах».

Иван зорко взглянул на боярина.

–Инок сей, – спокойно продолжил Вельяминов, – он из Москвы убег. Куда ему бежать было? На запад, иного пути нет. Спосылать бы людей в Смоленск, поспрошать, не видел ли кто его?

–Верно говоришь, – кивнул задумчиво Иван: «Однако не только в Смоленск, но и в Тверь и Новгород надо поехать, оттуда в Ливонию дорога прямая».

Федор заставил себя поклониться:

– Истинно, государь, а мне бы и в голову не пришло. Сегодня же людей пошлем.

–Башкина допрашивайте со строгостью. Хорошо, что правду он стал говорить, однако здесь не он один замешан. Потянете за веревочку, клубочек и распутается…, – усмехнулся Иван.

–Я к тебе, царь, с просьбой пришел, – замялся Вельяминов: «Отпусти Матвея со мной, невеста у него при смерти. Пусть попрощается, может, успеет еще».

– Что стряслось с боярышней? – ахнула царица.

– Утром поплохело ей, государыня матушка,– ответил Федор: «Без движения лежит, язык отнялся, соборовали ее».

Царица набожно перекрестилась.

– Господи, упаси, в таких молодых годах—то.

– Язык, говоришь, отнялся? – Иван настороженно вгляделся в синие глаза Вельяминова.

–Молчит, государь, пропала речь у нее…, – кивнул боярин.

Царь стянул с пальца алмазный перстень.

–Передай Михайле Воронцову, на помин души дочери. Матвей, поезжай да возвращайся, будем ждать тебя.

Избегая тяжелого взора отца, юноша поклонился государю.

До Рождественки сын с отцом ехали молча. Спешившись на дворе усадьбы, Матвей спросил:

– Что с Марьей—то?

–Ты, сын, не говори ничего сейчас. Помолчи лучше, мой тебе родительский совет, – Федор стиснул кулаки: «Посиди в светелке боковой, мы тебя позовем».

Войдя в крестовую, он швырнул перстень на стол.

–Плата за позор дочери твоей, Михайло. Сказал я, что она при смерти, да без языка, дак ты бы видел, как он возликовал. Боится, значит. Хоша и безнаказанно он чинит насилие, но все же боится. Матвея я привез…, – Федор запнулся, – поговорить по—родственному.

Матвей стоял перед столом, опустив голову. Прасковье вспомнилось, как почти три года назад, на Воздвиженке, сидели они в крестовой палате.

–Надо было тогда свенчать их, и дело с концом, – вздохнула боярыня: «Не случилось бы ничего сейчас».

– Как ты мог, Матвей? – Михайло поднялся: «То невеста твоя нареченная, ты который год говорил, что без Марьи тебе жизни нет. И ты своими руками на поругание ее отдал?»

– Вы бы не отдали, Михайло Степанович, коли государь вам приказал? – неслышно ответил юноша: «Жизнь свою и честь за него отдавать надобно».

–Свою жизнь и свою честь отдавай, преграды тебе в сем нет, – сдерживаясь, проговорил Федор Вельяминов: «Но чужими распоряжаться никто тебе права не давал. Что трус ты, Матвей, я сызмальства знаю, но не чаял я, что ты ни совести, ни чести не имеешь».

–Когда царь прикажет тебе жену или дочь отдать, дак посмотрим, сильно ли тебе твоя совесть и честь пригодятся…, – дерзко отозвался юноша.

Федору вспомнились привидевшиеся во сне окровавленные глазницы Марфы.

–Лучше я жену и дочь убью собственной рукой, нежели отдам на поругание. Ты, если бы истинным мужем был, в жизни не дозволил бы царю черное дело сотворить. Как жить дальше думаешь?

– Проживу…, – буркнул Матвей. Вскрикнув, схватившись за разбитый рот, юноша полетел на пол.

–Помяни Господи царя Давида и всю кротость его…, – Федор разглядывал погнувшуюся оправу перстня. Матвей сплюнул к отцовским ногам сгусток крови.

–Вон отсюда, погань…, – велел Федор: «Как помру, за наследством приходи. До той поры дорогу к дому моему забудь. В Кремле с тобой говорить буду, чтобы на людях тебя не позорить, а на порог не пущу».

–Погоди, батюшка, – прохрипел Матвей, – я тебе сие припомню.

– Припомнишь, мерзавец…, – Федор вытолкал сына взашей на двор: «Чтоб духу твоего здесь больше не было».

—Вот что получается у нас, – сняв нагар со свечи, Басманов зевнул: «В Смоленске говорят, что не видели никого, а в Твери, недели через три опосля побега Феодосия, крутился возок не тамошний».

–Где крутился? Куда потом поехал? – пройдясь по горнице Разбойного приказа, Федор отворил ставни. На улице сеял мелкий дождь.

–Возок заметили, а куда он потом делся, неведомо…, – развел руками Басманов: «Как хочешь, Федор Васильевич, но хватит нам с Башкиным цацкаться».

–Ежели его на дыбу вздернуть, дак он околеет…, – недовольно сказал Федор: «Ты его видел, Алексей Данилович, в чем у него душа держится, непонятно. Сдохни он и ниточка оборвется, мы не узнаем, кто у него в помощниках ходил».

– Видно, Федор Васильевич, что ты руками никогда не работал, – рассмеялся Басманов: «Ты острого ума человек, дак и поспрошай Башкина, а что с ним делать, чтобы заговорил он, сие мне предоставь. У нас, окромя дыбы, и другой инструмент имеется».

Преодолев брезгливость, Федор заставил себя похлопать Басманова по плечу.

–Истинно, Алексей Данилович, надежная ты опора престолу, редкий человек так государю послужить умеет.

Ухмыльнувшись, окольничий забежал вперед, открывая дверь боярину.

Марья выздоравливала медленно.

Она сидела в постели, но ходить, даже по горнице, девушка пока опасалась. Днем она вышивала, или слушала чтение Степана о тверском купце Афанасии, сын Никитине, поплывшем за три моря, в далекую Индию. Марья видела не низкое, осеннее небо за окном светелки, а просторы гор, невиданные дома, и ласковое солнце.

Ночью, стоило задуть свечу, приходили сны, где смыкались вокруг заплесневелые стены подвала. В углу тлели огни. Марью раздирала словно рвущая клещами боль. Тяжелая дверь открывалась, через порог переступал он. Сверкали волчьи, желтоватые глаза. Марья ползала на коленях, умоляя пощадить ее. Он, щелкая пальцами, звал кого—то.

Матвей стоял в углу с посиневшим лицом. В окровавленных глазницах извивались могильные черви. Царь подталкивал Марью к трупу: «Сие твой жених, девица! Иль не хочешь теперь взамуж за него?»

На голову с потолка подвала опускался раскаленный докрасна железный брачный венец. Марья просыпалась, крича от боли.

Прасковья, спавшая на полу в горнице дочери, ложилась рядом на лавку. Дочь задремывала в материнских руках, более не мечась в кошмаре, но еще постанывая, словно раненый зверек.

Феодосия приезжала на Рождественку каждый день. Телесные раны у Марьи заживали, но девушка не могла говорить о случившемся той ночью. Стоило Прасковье заикнуться о сем, как дочь отвернулась к стене. Несколько дней Марья и слова не вымолвила.

–Не пытай ее, – советовала Феодосия: «Думаешь, зря она у тебя кажную ночь в слезах просыпается? Дай время ей, она отойдет, тело излечится, а за ним и душа».

Лицо Прасковьи горестно исказилось.