Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 25)

Марфа втащила в горницу толстого черного котенка с голубой ленточкой и золотым бубенчиком на шее. Страдальчески свесив голову, котенок вытянул лапы. Федор пощекотал его промеж ушей.

– Ты его откормила, как он теперь ловить мышей будет?

– Он ленивый, – затараторила дочь: «В подмо’ковной мышка пробежит по двору, а Черныш даже глаза не приоткроет».

– Все бы так, – пробормотал Федор.

С улицы донесся стук конских копыт. Степа Воронцов на белом жеребце, поднимая пыль, ворвался в еще открытые ворота усадьбы.

– Федор Васильевич, за ради Бога, поезжайте скорее к нам! Пусть Федосья Никитична травы свои прихватит! Только быстрее, ино с Марьей беда, – донеслось со двора.

– Федор, отойди, свет не засти, – велела Феодосия:

–Не толпитесь здесь, в крестовой сядьте. Мы с Прасковьей потом сойдем…, – бояре застучали сапогами по лестнице.

Степан стоял на коленях подле Марьи, прижав к щеке ее свисающую руку.

–Степушка, возьми детей погулять хоша на реку. Нехорошо, что они без присмотра…, – тихо попросила Прасковья.

Поцеловав сестру в лоб, Степан вышел из светлицы.

–Что у нее горло—то ободрано? – Феодосия осторожно оттирала с лица девушки запекшуюся кровь.

– Вешалась она…, – голос Прасковьи дрогнул: «Я думала, заспалась девка. Пришла ее будить, а она на полу лежит без памяти. Пояс к окну привязала, на сундук встала и прыгнула. Пояс не выдержал, оборвался, а она головой ударилась. С тех пор лежит, ни слова не выговорила».

Феодосия приложила пальцы к девичьему запястью, ощупала ребра.

– Сердце бьется, дышит она. Как очнется, может, и не вспомнит, что с ней было. И кости вроде все целы.

Прасковья приспустила с плеч дочери сорочку.

–Ты сюда глянь.

Феодосия ахнула.

– Плетью ее били. Опашень и рубашка изодраны, исцарапана вся. Окно завесь и засов на дверь наложи…, – велела боярыня.

Она вымыла руки в тазу с горячей водой.

–Параша, ты не смотри. Ежели что, я тебя позову.

Воронцова, прикусив губу, отошла в угол.

– Богородице Дево, – зашептала она, – чтобы хоша живая Марья осталась, молю тебя. Твое дитя тоже страдало, мое не оставь своей защитой!

–Вели, чтоб воды еще закипятили, – Феодосия перебирала мешочки с травами: «Надо отвар сделать. Царапины, ссадины, синяки, сие не страшно, мазью помажу, примочки сделаю и все пройдет, а в сем деле надо чем быстрее, тем лучше».

– Дак разве поможет… – начала Прасковья неуверенно. Увидев мрачное лицо подруги, Воронцова вскинула руку к губам. Женщина мелко закрестилась.

–Ежели понесла, не поможет…, – вздохнула Вельяминова, – и от дурной болезни навряд ли. Однако так сие все равно нельзя оставлять. Сама посмотри…, – Федосья подняла простыню. Кинув один взгляд, Прасковья согнулась в беззвучном рыданье.

– Не время сейчас, Параша, плакать. Надо промыть, снаружи я мазь наложу, а внутри сей отвар и пригодится.

Прасковья обхватила голову руками.

– Помстилось мне, али ожог я видела?

– Не помстилось. Свечой ее палили.

Вымыв и прибрав лежавшую без памяти Марью, Феодосия осталась рядом с девушкой. Прасковья спустилась к мужчинам. Задержавшись на пороге крестовой палаты, она вздохнула:

–Должно, у Михайлы и ране седина была, да я не замечала…, – виски и темную бороду мужа будто побило снегом.

– Степа, – подергал его за рукав младший брат, – а с Марьюшкой что?

– Болеет она…, – мрачно отозвался Степан.

Они сидели на косогоре у Москвы—реки, в костре трещал плавник.

– Выздоровеет она? – раздался голос Марфы.

– С Божией помощью, – Степан поднялся: «Пойдем, на конях покатаемся. Ты, Марфуша, на плечах у меня проедешься, али ногами доберешься?»

– Чай не маленькая я, – буркнула Марфа. Девочка затопала по дорожке впереди троюродных братьев.

—Что же получается? – подался вперед Михайло: «Вечером девка здоровая да веселая уходит почивать, а утром на ней живого места нет и она в петлю лезет. Что ночью случилось? И где? На усадьбе? Чего ж она не кричала?»

–Может, ей чем рот заткнули? – предположил Федор.

– Да кто бы на такое осмелился? – стукнул Михайло кулаком по столу: «Окромя синяков да царапин, есть ли что еще на ней? Может, следы какие?»

Взглянув на жену, Михайло понял, что случилось.

– Не верю, что дочь моя…– он привстал с лавки.

– Ты бы видел ее, – заплакала в голос Прасковья: «Плетью ее били, свечой жгли, словно в пыточном подвале. Разве по своей воле такое бывает?

– Матвей? – раздул ноздри Михайло: «Да я его…»

– Не Матвей, – прошелестел с порога слабый голос: «Не виноват он, батюшка, ни в чем…».

Марья стояла босая, поддерживаемая Феодосией.

– Доченька! – бросился к ней Михайло: «Дак кто сие?»

Марья бессильно обвисла в его руках.

–Только один человек на Москве мог сотворить такое…, – Федор тяжко вздохнул: «Он людскому суду неподвластен».

– Пойду в Кремль, – глухо проговорил Воронцов.

– Куда ты пойдешь? У тебя семья и сын младенец? На плаху своими ногами? – Федор встряхнул сродственника за плечи.

– Дочь мою насильничают, а я должен молчать? Как после сего жить, Федор? – Михайло обвел горницу запавшими глазами: «Ты к нему ближе, дак скажи, отчего он не пришел ко мне?».

– Будет тебе царь к стольнику приходить…, – зло пробормотал Федор:

–Хоша бы пришел, и велел, отдай, Михайло Воронцов, дочь невинную на разврат и поругание, ты бы отдал, что ли? Он взял, не спрашивая, ино нет над ним суда, окромя Божьего.

– Может, царице в ноги броситься? – спросила Прасковья: «Любит она меня, выслушает».

– Даже если и выслушает, поплачете вместе, тем и закончится. Тем паче… – Федор осекся.

– Что?

–Ежели, упаси Боже, Марья непраздной окажется, сие дело государственное. Даже если ты, Михайло, увезешь ее из Москвы, все равно пронюхают.

– Надо сделать так, что не будет никакого ребенка, – невозмутимо произнесла Феодосия: «Выкинула, и выкинула, никто дознаваться не станет. Мало ли баб выкидывает».

Вокруг стола наступила тишина.

– Грех сие, – неуверенно сказал Михайло.

–Лучше рожать от насильника, видеть, как дитя твое от тебя забирают, да потом в монастыре сгнить…, – Феодосия бросила на него сердитый взгляд: «Ежели с умом все сделать, дак ты ее в подмосковную увезешь. С годик посидит в деревне, да и выдашь ее замуж подалече. За Матвея ей теперь идти не след, опасно сие».

Прасковья вдругорядь разрыдалась.

Федор нахмурился.