Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 10)

– Как царь почивать уйдет, скачи в рощу, Степа, разговор у меня до тебя есть.

– Дак здесь бы и поговорили, – недоуменно сказал Степан, – чего ради коням копыта бить?

– В тайности разговор—то, а вокруг ушей чужих много. Тихо, царь на нас смотрит…, – оба отрока принялись за еду.

В полночь, забрав у коновязи своего гнедого, Матвей пустил коня рысью в рощу. Под обрывом серебрилась река, ухал филин, легкие облака набегали на полную луну. Пахло росой и цветущей степью. С юга, где лежало Дикое Поле, тянуло теплым ветерком.

Жеребец Матвея едва слышно заржал, почуяв другую лошадь.

– Что у тебя? – перегнулся в седле Степа Воронцов.

–Погоди, спешимся, – Матвей легко соскочил на землю.

Были они ровесники, но Степан рядом с невысоким Матвеем казался взрослым мужиком.

– Грамотцу Марье передашь? – Матвей взглянул в лазоревые глаза Степана, в лунном свете отливающие серебром.

– Ты никак разума лишился…, – в сердцах отозвался Воронцов, – неужто за таким ты меня потащил ночью за три версты?

– Рассуди сам, куда про грамотцы говорить, когда отцы наши напротив сидят…, – вздохнул Матвей, – ино услышат они, дак с меня три шкуры спустят! Не дай Бог еще прознают что! Тогда Марью быстро взамуж спихнут в Пустозерск какой—нибудь, али куколем голову покроют! Ты этого для сестры единственной хочешь?

–Хоть бы и десять шкур, мне что за печаль…, – Степан нахмурился: «Смотри, Матвей, ежели ты Марье обиду какую причинишь, не жить тебе. Не посмотрю я, что царь тебя привечает».

–Если б дело за мной было, я бы хоть сейчас сватов заслал…, – Матвей приложил руку к сердцу: «Но куда мне, еще шестнадцати не исполнилось. Ты тоже из родительских рук смотришь, не будь так крутенек, Степан Михайлович».

– Дак мне и сватов засылать не к кому…, – Степан пожал могучими плечами.

– Нашел чем похваляться, – хмыкнул Матвей: «Тоже мне схимник выискался. Не пришлась тебе девка по сердцу, дак то дело твое. Мне, Степан, без Марьи не жить, но годов нам мало, и при царе я еще побыть должен. Так я б хоша завтра под венец ее повел».

– Что в грамотце—то? – угрюмо спросил Степан: «Смотри, ежели ты сестру мою на что срамное подбиваешь, тебе не только с твоим, но и с моим отцом иметь дело придется».

–Ты меня не пужай…, – отмахнулся Матвей: «Марью на дурное мне склонять не к чему. Для сего веселые девки есть на Москве».

Степан, покраснев, отвел глаза.

– Ты не скоромился еще? – хохотнул Матвей: «Айда с нами, как в Москву вернемся. Или ты решил девство до брачных венцов хранить?»

– Кончай языком попусту трепать, – огрызнулся Воронцов: «Чем только ты нашей Марье приглянулся, в толк не возьму».

–Тем и приглянулся, что язык у меня хорошо подвешен, – рассмеялся Матвей: «Девки это, Степа, ох как любят. Ну что, передашь, грамотцу—то?»

– Давай.

Засунув грамоту в переметную суму, Степан поскакал обратно к шатрам. Матвей долго смотрел ему вослед.

Прасковья Воронцова сидела в крестовой горнице с дочерью. Степан второй день был в отлучке с отцом. После охоты, едва побыв дома, они уехали в подмосковные вотчины. Уложив Петю, боярыня решила, что хорошо бы поговорить с Марьюшкой:

–Прошлым Покровом девка заневестилась…, – Прасковья разбирала одежки младшего сына, – свахи на двор зачастили, а она и слушать ничего не хочет. Не пошла бы дурная слава по Москве…, – женщина откашлялась:

–Боярыня Голицына приезжала…, – Прасковья искоса взглянула на дочь, склонившуюся над вышиванием: «Сватается к тебе наместник смоленский, боярин Иван Андреевич Куракин. Семья богатая, царь их привечает».

– Не гонюсь я за златом, – отозвалась девушка.

Присев на лавку, Прасковья, было, обняла дочь. Недовольно дернув плечом, Марья отодвинулась. Воронцова вздохнула:

–Сватались к тебе и молодые, и постарше, и побогаче, и победней, всем был отказ, ровно длинный шест. Смотри, дочка, такой переборчивой быть не гоже. Пробросаешься женихами, и никто боле не возьмет. Кому жена нравная нужна?

– Не сыщется по душе, дак иночество приму, – буркнула девушка.

– Смотри, какая инокиня выискалась…, – ехидно ответила ей мать: «Как что не по ней, сразу ангельским чином грозится. Думаешь, в монастырь только за глаза твои красивые, лазоревые возьмут? Матушки сначала смотрят, побрякивает у послушницы в ларце—то, али нет».

– Батюшка не обделит, – с вызовом сказала Марья.

–Ты к батюшке в кису—то не заглядывай, захочет, дак уделит тебе что, не захочет, в одной рубашке в монастырь пойдешь. Ты белоручка, Марья, боярская дочь. Не для черной работы тебя растили, не для горшков и ухватов.

– Ты меня не пужай, – отложив пяльцы, Марья дерзко посмотрела на мать, – надо будет, и за ухват возьмусь.

– Дура ты, и дурь эту выбить некому, – в сердцах отозвалась Прасковья:

–Чего ты нос—то воротишь? Не кривые, не косые, не убогие какие сватаются. Смотри, досидишься в девках, дак за вдовца старика только и возьмут, задницы его чадам подтирать.

– Федосья Никитична вышла за вдовца в летах, однако вижу я, что с Федор Василичем лучше ей живется, чем с молодым.

– Молоко у тебя на губах не обсохло о таком судить…, – пробормотала Прасковья: «Видит она. Ох и глаз у девки, ничего не скроется!».

– Дак оно понятно, маменька. Федосья Никитична непраздна сейчас. Ежели посчитать, дак получается, как они повенчались, так она и понесла, – без тени смущения возразила Марья.

– Она еще и считает, бесстыдница, – задохнулась Прасковья: «Ты Федосью Никитичну с собой не ровняй, вдова она была, не девка».

– Может, мне и повенчаться с кем, подождать, когда он преставится, да и выйти замуж за нареченного своего? – хмыкнула Марья.

– Чушь городишь, – Прасковья сердито прижала кончики пальцев к вискам, – ино голова разболелась с тобой говорить. И что это за нареченный у тебя возьмется? С неба он свалится, али королевич заморский на Рождественку на белом коне пожалует?

– Не с неба, и не на белом, а на гнедом и с Воздвиженки, – спокойно ответила дочь.

–Совсем сдурела? – Прасковья осела на лавку: «Сколько раз говорено было, не для тебя Матвей Вельяминов!»

– Не для меня? – Марья прищурилась: «А ежели я скажу, что кольцо и ленту из косы спосылала ему? Обещались мы друг другу, нравится вам это с батюшкой, али нет!»

– Что? – обомлела мать: «Срамница ты, Марья, как у тебя язык повернулся семью позорить!»

– Что здесь позорного, – изумилась дочь: «Девство я храню, ровно сейчас из купели крестильной, а что обещались мы друг другу с Матвеем, то дело наше. Ты, матушка, говорила, что родители твои тебя венцом не неволили. Мол, кто по сердцу придется, за того и выходи. Что плохого в том, что мне Матвей по сердцу, а я ему?»

– Отец твой ко мне путем посватался, как положено, не в обход воли родительской! – Прасковья разгневанно поднялась: «Сейчас он вернется, и тебе задаст. Так задаст, что забудешь, Марья, как зовут тебя! Сговор твой тоже вылетит из головы, с остальной дурью, что там есть. В Смоленск взамуж поедешь!».

– Не поеду! – девушка вытянулась в струнку: «В омут головой нырну, в инокини пойду, а ни за кого, окромя Матвея, вы меня не выдадите!»

– Поедешь!

– Не поеду!

– Кто куда не поедет? – на пороге горницы стоял Михайла Воронцов. Боярин недоуменно переводил взгляд с жены на дочь, что застыли друг напротив друга, ровно кошки перед дракой.

Семейный совет решили собрать на Воздвиженке, у Вельяминовых. Марью оставили дома, под присмотром Степана и строгим наказом, на двор ни ногой.

– Может, спосылать за Федосьей—то? – спросила Прасковья.

Федор помотал головой.

– В Москву ее тащить не след, еще рожать в дороге вздумает. Пусть сидит, где сидела, дитя бережет.

Прасковья вздохнула: «Без Феодосии крику здесь будет, не оберешься».

Федор Вельяминов смерил взглядом стоящего посреди крестовой палаты Матвея. Сын виноватым не выглядел, напротив, юноша вид имел дерзкий и заносчивый.

– Ум—то у тебя есть в голове, Матвей, иль лишился ты его? – устало спросил Федор: «Так девку ославить! Ей теперь взамуж ни за кого достойного не выйти».

– Дак, батюшка, для того и сговаривались мы, чтоб повенчаться…

– Сговаривались они! – Федор стукнул кулаком по столу, звякнула посуда: «Зелены вы еще, чтоб сговариваться без родительского благословения».

– Так дайте нам его, а с венчанием мы погодим, – откинул голову Матвей.

– Про Ивана Васильевича ты подумал? – Федор исподлобья взглянул на сына: «Как он посмотрит на свадьбу твою?»

– Но ты сам, батюшка, ближний боярин у царя, однако женат и потомства ожидаешь.

– Мне шестой десяток пошел, забыл? – подвинув к себе кувшин с квасом, Федор жадно отпил.