Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 11)

– Дак и я чем толкую, а вы меня не слушаете! – насупился Матвей: «С венчанием можно не торопиться. Войдем в возраст и повенчаемся».

– Три года, – отрубил молчавший доселе Михайла Воронцов.

– Что три года? – удивился Матвей.

– Три года ждать будете? – поинтересовался батюшка Марьи.

– Долгонько как—то, – недовольно протянул юноша.

– Ты, Матвей, совсем стыд потерял, – вскипел Федор: «Пьешь и шляешься невесть где, с девками срамными водишься, еще и девицу чистую вздумал опозорить!»

– Вот те крест, батюшка…, – Матвей посмотрел отцу в глаза, – не трогал я Марью даже пальцем единым. И ежели придется венчания ждать, дак мы тоже друг друга не тронем.

– Ежели? – Михайло Воронцов размашистым шагом подошел к окну:

–Не ежели, а придется, Матвей. Ты посмотри на себя, взором пристальным. Какой отец за тебя дочь отдаст? Весь в перстнях, аки баба, волосы завитые, каблуки с вершок. Ты прости меня, Федор Васильевич, за такие слова, но молчать мне невмоготу, – Михайло тяжело вздохнул:

–Тебе, Матвей, шестнадцати годов не исполнилось, ты как есть дитя еще. Марья девка хоть и видная, но разума у нее в голове тоже нет, ветер один. Что хорошего детей венчать? Чай, не война сейчас, не мор на Москве. Да и какой ты муж, Матвей? Ты ровно баба, прости Господи, а не боярский сын.

– Дак что плохого, если…, – смутился Матвей.

– Ты помолчи, послушай, что тебе разумные люди говорят, – одернул его Федор.

– Через два Покрова на третий, ежели вы оба не передумаете, мы вас и повенчаем, – подытожил Михайло:

–Но ежели я узнаю, что ты опять по девкам шастаешь и вином балуешься, не видать тебе Марьи как своих ушей. Я лучше своими руками на нее иночество вздену, чем тебе отдам. К тому же, этим годом у тебя брат али сестра единокровная народятся. У батюшки твоего и без свадьбы забот вдоволь достанет.

Феодосия огладила ладонями набухший живот. Носила она на удивление легко, со спины и вовсе не было заметно, что она в тягости. Девичья талия лишь немного раздалась, да округлились узкие бедра. Ей все равно стало немного грустно:

–Вот и не девчонка ты боле, – вздохнула она, – настал бабий век.

На Воробьевых Горах стояла тишина. Легкий ветерок шевелил листву дубов да жужжали ранние пчелы. Вельяминов отправил жену в подмосковную вотчину после Пасхи. В городе стало душно и суетно, пошли слухи, что с Волги вверх по Оке ползет на Москву моровая язва.

Неуютно было в белокаменной. Нищие не давали проходу на папертях церквей, скалили гнилые зубы, лезли под копыта лошадей, требуя подаяния.

Феодосия не стала перечить мужу, однако с тоской смотрела на плавающую в полуденном мареве Москву. Федор приезжал лишь под вечер. Дни она коротала в одиночестве, сидя над книгами и рукописью травника. Лишь изредка к ней выбирались Прасковья Воронцова или Василиса Аксакова.

–У них дети, заботы, – напомнила себе Феодосия, – а я здесь сижу, ровно пришитая. Тело—то почти не изменилось, а вот душа…

По прикидкам повитух она с неделю как должна была родить, но ребенок пока упорно не желал появляться на свет.

Едва приехав в имение, Феодосия жестоко, что было у нее совсем не в обычае, повздорила с мужем. Показывая ей надворные постройки, Федор буркнул:

– Вона мыльня. Как тебе срок настанет, так… – не закончив, он попытался повести жену дальше. Феодосия застыла на месте, аки жена Лота.

– Даже не думай. Я не зверь лесной, чтобы ребенка своего в норе приносить.

– И где ты рожать предполагаешь? – опешил Федор.

– В Новгороде слыхом не слыхивали, чтобы роженицу с глаз людских прятать. Как время приходит, так в верхней горнице ставят полати особые, с перекладиной, чтобы держаться. Там женщина и рожает, на свете Божьем. Младенец не темноту перед собой видит, а лица человеческие, а отец его на руки берет, как он на свет появился.

Феодосия с отцом ходили навещать недавно родивших жен заморских купцов. Женщины, в роскошных одеждах, склонялись над расписными колыбелями младенцев, не страшась ни сглаза, ни порчи.

– И навещают родильницу родственники и друзья с подарками, – закончила она: «Ребенка не прячут от чужих глаз. Бывает и так, что муж жене при родах помогает».

Федор сдержал крепкое слово, не желая ругаться с бабой на сносях.

– Что иноземцам хорошо, то нам бывает некстати, Федосья. Тебе бы про сие помнить пристало.

–Как попала на Москву, дак ни на миг забыть не удалось, – шевельнула бровью боярыня. Жена, не оглядываясь, пошла прочь.

– Вот она, кровь новгородская, – с непонятной тоской подумал Вельяминов.

Вспомнив разговор с мужем, Феодосия досадливо поморщилась. Вроде и не ссорились они с тех пор, но было ей неприятно Тело наполняла непонятная боль, сердце словно что—то схватывало и отпускало.

На западе, над долиной Сетуни, вились дымки деревенек. Багровое солнце заваливалось за горизонт. Над Яузой и Китай—городом висело серое грозовое облако. Порывистый ветер завивал песок на берегу, пенил барашками свинцовую воду.

Пора бы и в терем…, – поднявшись, Феодосия схватилась за ствол дерева. Прозрачная жидкость хлынула по ногам, собираясь в лужицу на примятой траве.

– Господи, Федора нет, Матвей на Москве…, – испуганно подумала она:

–Бабки все у царицы третий день…, – в светелках боярынь шептались, что царица Анастасия, едва оправившись после тяжелых родов на исходе прошлой осени, опять понесла.

Феодосия побрела через луг к теремам. На дворе ключница Ульяна, едва увидев ее, ахнула. Отбросив ведро, подхватив на руки почти сомлевшую боярыню, женщина кликнула подмогу.

– Пошли кого—нибудь к Воронцовым на Рождественку…, – с усилием выговорила Феодосия:

–И к боярину… в приказ…, – Феодосия подумала, что Прасковья могла уехать с детьми в подмосковную: «Федора еще искать занадобится по всей Москве…».

Скорчившись от нестерпимой боли, она повисла на руках у прибежавших баб.

–Что стоите, тетери, – прикрикнула Ульяна: «Несите боярыню в мыльню. Я сейчас верхового отправлю и вернусь».

– Не в мыльню… в терем… – запротестовала Феодосия.

Над Москвой—рекой хлынул тяжелый ливень.

– Такое тебе, Матвей, наше решение, – Федор мерил шагами крестовую палату:

–По нраву оно тебе, али нет, другого не жди. Через два Покрова на третий. Тебе к тому времени осьмнадцать исполнится, может и остепенишься.

– А сговор как же, батюшка? – осмелел юноша.

– Какой сговор, щенок! – взорвался Федор: «Уйди с глаз долой, еще и сговор ему! Как настанет венчания год, дак и поговорим о рукобитье».

–Дак ежели Марья за это время…, – робко начал Матвей.

–Сие Божья воля, Матюша, – елейно сказала Прасковья, до той поры сидевшая тихо.

–Ты, может, тоже какую девицу встретишь, что тебе более по сердцу придется. Тако же и Марья, и ты, зятек, не обессудь, буде такое случится. Не стану я перед свахами ворота закрывать, иначе слухи пойдут, разговоры ненужные.

Матвей перевел глаза на отца и будущего тестя. Те лишь усмехались в бороды.

– Будь по—вашему, – кивнул он: «Все равно нам с Марьей иных не надобно».

В дверь заколотили.

– Кого еще несет? – нахмурился Федор: «Открой, Матвей».

Запыхавшийся гонец привалился к дверному косяку.

– Боярыня Феодосия…

– Что? – повалив лавку, вскочил Федор: «Что с ней?»

– Рожает…, – посыльный испуганно перекрестился.

– Гони за бабкой повивальной…, – велел Федор.

– Нетути никого, у царицы все…, – гонец развел руками…, – был я в Кремле, однако ни одну повитуху отпускать не велено, вдруг государыне спонадобится.

– Я с тобой поеду…, – Прасковья ехидно добавила: «Ты, Михайла, скачи домой, невестушку—то нашу порадуй».

Феодосия корчилась на лавке, прижатая к ней сильными руками ключницы Ульяны.

– Встать дай, – простонала она.

– Ты что, матушка—боярыня, нельзя вставать—то тебе.