Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 12)

– Открой окно, воздуха дай глотнуть!

– Дак мыльня, откель здесь окну взяться, – недоуменно отозвалась ключница: «Еще и ливень какой, гром с молниями. Ты дыши, продыхивай схватки—то, не сжимайся».

– Дышала бы, было б чем! – огрызнувшись, Феодосия взвизгнула. Боль раскаленным кольцом охватила поясницу.

– Матушка, тужит тебя…, – Ульяна удерживала ее на лавке…, – но ты терпи, потуги дело не быстрое. Поторопишься, дак порвешься вся, что сзади, что спереди.

– Как терпеть—то, когда боль такая! Ровно на дыбе вишу!

– Иисус терпел и нам велел, – наставительно сказала ключница: «Ева—то в райском саду согрешила, а нам за ее грех до скончания веков платить. Мужик утерся, да и в сторону, а нам страдать».

– Умру я, – пожаловалась Феодосия, – не снести боли такой.

– Все так говорят…, – Ульяна вытерла залитое слезами лицо женщины, – однако опростаются и опять с мужьями живут. Наше дело бабское, рожать да кормить, другого не дадено.

На следующей потуге Феодосия поняла, что не знала доселе боли настоящей. Заглушая ее крики, над рекой били разряды грома.

Устроив Прасковью в возке, Федор сам сел за кучера. Он нахлестывал коней под кромешным ливнем: «Господи, дай только, чтобы живая осталась. Куда я без Федосьи—то, что я без нее делать буду!»

Федор матерился по—черному, то и дело выталкивая колеса возка, застревающие в жирной московской грязи. Тяжело дыша, он вытирал забрызганное лицо рукавом кафтана:

–Нет мне жизни без Федосьи, Господи. Без упрямства ее окаянного, без учености, без взгляда, коим смотрит она на меня…, – он вспомнил серые глаза, глядевшие на него, ровно нет никого другого на свете, вспомнил лукавую улыбку жены. Впереди, в стене ливня, показались ворота усадьбы: «Все будет хорошо, – сказал себе Федор, – Иисус и Божья Матерь не оставят нас своей заботой».

Соскочив на землю, подав руку Прасковье, Федор застыл, не обращая внимания на холодный дождь. Над мыльней поднимался столб дыма.

Очнувшись, Вельяминов заколотил в ворота. Отбросив с дороги слугу, Федор побежал через двор к мыльне. Прасковья поспешила следом.

Высадив ударом ноги дверь, боярин ворвался в низкую, застланную дымом комнатушку. Ключница Ульяна лежала на полу без памяти. Феодосия, упираясь руками в стену, постанывала сквозь зубы.

– Федосья! – бросился к ней Федор.

– Федя, – жена обмякла у него в руках: «Ты приехал…»

– Откуда дым—то? – потормошил ее Федор.

– Молния ударила, – с трудом проговорила Феодосия, не открывая глаз: «Вона в тот угол. Пожар занялся, Ульяна и сомлела. Я ничего, мне на ногах легче, не так болит».

– Ты, матушка опростаешься скоро, – Прасковья опустилась на колени: «Не торопись только, головка внизу. Сейчас медленно дело пойдет, потерпи, Федосеюшка. Ты что, Федор, стоишь истуканом? Неси жену в терем, али хочешь, чтобы на пепелище она рожала?»

Феодосия через силу улыбнулась.

– Вот, – приговаривала Прасковья, – повиси у мужа на спине, она у него богатырская, все снесет.

В тереме Прасковья погнала девок за горячей водой и холстами.

– Федор, сзади ее обхвати, – она усадила Феодосию на край кровати: «Ты, матушка, как тужит тебя, дак бери руки мужнины. Он там на то и есть, чтобы тебе помогать».

Полив ладони маслом, Прасковья наклонилась к роженице.

– Головка—то прорезалась, – довольно сказала она: «Темные волосики, в отца!»

– Жжет! – закричала Феодосия: «Больно, ой, как больно!»

– Прасковья, отпусти меня, не неволь! – взмолился Федор: «Не могу я видеть ее мучения».

– Ты что, боярин, не муж ей что ли! – жестко ответила ему сестра: «Твоя жена твое дитя рожает, плоть и кровь твою, дак будь с ней до конца!»

Федор шепнул пересохшими губами:

– Федосья, ежели больно тебе, ты мне руки сожми, я здесь буду.

–Не спеши, не спеши, матушка, – приговаривала Прасковья: «Ты у меня ровно девица невинная останешься. Не спеши только, плечики прорезались…».

Дитя, скользкое, быстрое, нырнуло рыбкой в подставленные руки Прасковьи. Ловко очистив ему пальцем рот, шлепнув понизу спинки, женщина подняла младенца вверх. Дитя звонко заорало.

Феодосия в изнеможении откинулась на руки мужа.

– Дочку Бог даровал. Ты, матушка, грудь—то дай, ино дитя приложим…, – Прасковья умостила девочку в руках Федосьи. Найдя сосок, почмокав, малышка затихла.

Федор поцеловал Феодосию в спутанные волосы.

– Спасибо, спасибо тебе…, – он вдыхал давно забытые запахи молока, младенца, колыбели, дома.

– Иди, отдыхай, – велела Прасковья: «Ты, братец, тоже молодец сегодня был».

Проспав остаток ночи и почти все утро, Федор застал сестру за трапезой.

– Как они? Федосья—то? Дитя как? – спросил он. Прасковья рассмеялась:

– Дак спят. Дитя здоровое, красивое, пойдем в горницу—то, посмотришь.

Приложив палец к губам, сестра указала Федору на колыбель. Боярин взял на руки дочь. Открыв глаза, девочка внимательно посмотрела на отца. В младенческой, невинной синеве боярин увидел что—то не детское. Новорожденная глядела на него прямо и даже дерзко. Она была маленькая, но крепкая, с красивой головкой, опушенной темными волосами.

–Как назовем—то дитя богоданное? – Федор посмотрел на Феодосию. Жена лежала, откинувшись на вышитые подушки. Легко поднявшись на ноги, боярыня встала рядом с мужем. Обняв ее за плечи, Федор поцеловал прохладный висок.

–Марфа, – твердо сказала Феодосия: «Как мать мою, а ту, должно, в честь Марфы Борецкой назвали».

Федор вздохнул:

–Вот она, кровь новгородская. Назвать дитя в честь посадницы Марфы, грозы московских царей? А ежели донесут царю Ивану? Ладно, была не была…, – решил он. По святцам все равно другого женского имени не оставалось, только Марфа и Мария.

– Марфа. Марфа Вельяминова, – словно попробовав имя на вкус, Федор поднес ребенка к распахнутому окну. Полуденное солнце золотило купола церквей на другом берегу. В просторном небе несся колокольный звон. Девочка оглядывала широко раскрытыми глазами лазоревую реку под откосом Воробьевых Гор. Солнечный луч упал ей на голову. Мягкие, младенческие волосы отливали чистой бронзой. Федор прикоснулся губами к высокому лбу дочери:

– Смотри, Марфа, сие Москва!

Часть вторая

Москва, лето 1553

– Тихо, Марфуша, спит он. Не буди батюшку.

– Не ‘пит! Тятя не ‘пит! – раздался из—за двери звонкий голосок Марфы: «У нево аменины, он ‘пать не будет в праздник!»

– Пусти ее, Федосья, – Федор заулыбался: «Куда спать с таким колокольчиком!»

Юрко прошмыгнув в отворившуюся дверь, Марфуша забралась на постель.

– Проздравляю тебя, тятя, с днем ангела! – она чувствительно потянула отца за волосы.

– Подарочек мне принесла, боярышня? – Федор легонько пощекотал дочь. Марфа, скиснув от смеха, завалилась отцу под бок.

– Пыхтела неделю, старалась, – подсела к ним Феодосия: «К столу выйдешь, там отдаст».

Хитро покосившись на Марфу, Федор еще раз пощекотал девочку. Перегнувшись через хохочущую дочку, он шепнул жене: «Мало мне вчерашнего подарения твоего, еще хочу!».

–Не целуй мамоньку! – раздался требовательный голосок: «Мамоньку только мне можно целовати!»

– Жадина ты, боярышня! – подхватив дочь на руки, Федор легонько подбросил малышку: «Сейчас—то я всю жадность из тебя и вытрясу, ни капельки не останется».

Бронзовые кудри девочки растрепались, щеки раскраснелись. Федор притянул к себе жену и дочь.

– Мамоньку я твою целую, потому как люблю ее. Ты тоже и меня целуешь, и ее?

Малышка обхватила ручками родителей.

–Потому что я тебя, тятенька, и тебя, мамонька, люблю не могу как!

Федор поцеловал дочь в макушку.