Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 14)

Воронцовы уехали рано. Наигравшись с Марфой, Петя задремал на полу в ее светелке. Уложив дочь, Феодосия прошла к себе в горницу. Заперев дверь, она встала на молитву.

Редко ей это удавалось. При муже или дочери молиться было невозможно, но, зная, что Федор занят разговором в крестовой горнице с гостями, оставшимися опосля именин, Феодосия чувствовала себя спокойно.

–Может, и всю жизнь так проживу…, – она раскрыла Псалтырь, – Бог – Он в душе. Что Ему доски раскрашенные да камни? Главное, чтобы не забывали мы Его. Но как забыть, коли нет и дня, чтобы Он о себе не напомнил?

– Ты, Матвей Семенович, – донесся снизу голос Федора, – говоришь, что холопов на волю надо распустить. Да как же без холопов? Сказано: «Сим молитву деет, Хам пшеницу сеет, Яфет власть имеет». Получается, что мне, боярину, за соху встать придется?

–Дак еще сказано, Федор Васильевич: «Возлюби ближнего своего, как самого себя», – возразил незнакомый голос, звонкий, словно мальчишеский: «Разве нет? Мы Христовых рабов у себя рабами держим, а Христос всех братией называет».

– И, ты, Матвей, отпустил холопов? – недоверчиво рассмеялся Вельяминов.

– Я так им сказал, – ответил голос: «Были у меня на вас кабалы полные, дак я их изодрал. Кому хорошо у меня, дак живите, а кому не по нраву, ступайте, куда глаза глядят».

– И сколько душ осталось? – вмешался третий голос, тоже незнакомый.

–Кто—то остался, кто—то ушел, не в сем дело. Мы не только с полными кабалами людей в рабстве держим, но и с нарядными, а кто и беглых людей в холопы обратно записывает. Грызем себя и терзаем, остается только и смотреть, чтобы не съели друг друга. Иисус разве сие заповедовал?

На цыпочках прокравшись по лестнице, Феодосия приникла ухом к двери.

–Говорил я с двумя латынниками, читали они мне писания покойного Мартына Лютера. Сказано там, что благое благодеяниями прирастает. Я и записал сие…, – звонкий голос, запинаясь, прочитал «Квиа пер опус каритатис кресит каритас…»

–Э фит хомо мелиор, – Феодосия распахнула дверь: «Ибо благодеяниями приумножается благодать и человек становится лучше».

В крестовой повисла тишина. Трещали фитили свечей, взволнованно дышала застывшая на пороге женщина.

– Не говорил ты, Федор Васильевич, – хмыкнул боярин с мальчишеским голосом, русоволосый да голубоглазый, небольшого роста, – что дочка твоя по латыни разумеет.

– Жена это моя, – буркнул Вельяминов: «Федосья, велел же я, присмотри, чтобы не мешали нам!»

– Дак разве я мешаю? – она пожала плечами: «Послушать—то интересно».

– Не твоего ума дело сие. Шла бы к себе лучше…, – Федор осекся, спохватившись, что молвил лишнего.

– Не моего ума? – прищурилась Феодосия:

–Ты прости меня, Федор Васильевич, но кто из вас латынь знает, окромя меня, а тем паче немецкий. Мартын Лютер не только тезисы написал, о коих ты, боярин…, – поклонилась она в сторону незнакомца, – говорил сейчас, но и Библию на немецкий язык переложил!

– Права жена твоя, – повернулся боярин к Вельяминову:

–Можно, думаю, ей послушать, да только…, – он замялся.

– Ежели по тайности что, – обиженно заметила Феодосия, – я уйду, как скажете.

Вельяминов вдруг стукнул кулаком по столу, так, что гости вздрогнули.

– Что за жизнь, когда от родной жены прятаться надо! Смотри, Федосья, не проговорись никому, ни словом, ни полусловом. Ты у меня разумная, а в деле сем нам одним не справиться.

Феодосия опустила голову:

–Темно в горнице, лица моего не видно…, – подумала женщина, – а ведь я от него таюсь, и дальше таиться буду. Но если не таиться, дак изломают на колесе или сожгут в клетке. Ох, Федя, а ты—то мне самое сокровенное доверяешь.

– Башкин Матвей Семенович, – представил ей муж светловолосого боярина: «Обещал ты нам рассказать про исповедь великопостную».

– Пришел я Великим Постом к священнику Благовещенского собора отцу Симеону, – начал Башкин, – и сказал, что надобно не только читать написанное в евангельских беседах, но и исполнять на деле. Думаю я, что все сперва надо делать самим и только опосля других учить. Про холопов я тоже ему сказывал.

– А что «Апостол»? Забрал его отец Симеон? – подал голос второй, незнакомый Феодосии боярин.

Башкин кивнул: «Показал я ему «Апостол», что воском от свечи размечен в местах, кои я толковал, дак отец Симеон его и взял. У царя теперь тот «Апостол».

– У царя… – Федор Вельяминов испытующе глянул на Башкина: «Царь—то нынче в Кирилловом монастыре, далече отсюда».

– О сем, Федор Васильевич, я говорил и повторяться не хочу…, – резко ответил боярин. Феодосия почувствовала на себе его внимательный взгляд.

– Скажи, боярыня, – Башкин не сводил с нее глаз, – можешь ли ты на латынский переложить?

– Может и неровно, да переложу…, – Феодосия покраснела: «Я недолго училась латынскому, но понятно будет».

– Ты что же, Матвей Семенович… – нахмурился Вельяминов.

– Ежели без грамотец тот человек поедет, то вельми сложно будет ему…, – отозвался Башкин.

–Думаешь, просто из монастырской тюрьмы человека вызволить? – хмуро поинтересовался боярин.

– Дак Федор Васильевич, – страстно заговорил Башкин:

–Я что? Я только спрашивать умею. Толкую еще, как разум подсказывает. Тот человек, он совсем иной стати. Помнишь, говорили мы про Лютера Мартына, как он прибил к дверям собора тезисы свои? Сей человек, что сейчас в подвале гниет в Спасо—Андрониковом монастыре, ежели мы его не спасем, дак лучше б и не начинали ничего! Без человека сего мы, что тело без головы.

Простое лицо невидного Башкина преобразилось. Верилось, что и вправду, пройдя по паперти Благовещенского собора, приколотив к двери лист, он покачнет церковь, не качавшуюся со дня основания ее.

– Скажи—ка нам, – попросил его Вельяминов, – молитву, что написал ты, больно она мне по душе пришлась.

–Создатель мира, – негромко начал Башкин, – все помыслы мои известны Тебе. Кто я пред Тобой, однако помнишь Ты обо мне, ровно родитель помнит о чаде своем. Даруй мне терпение, дабы возлюбил я проклинающих меня и мудрость, дабы приветил я праведников, ибо только собрание верных Тебе и есть церковь истинная, не в камне она, и не в дереве, а в душах людских. Аминь.

– Аминь…, – эхом пронеслось по горнице. В глазах Феодосии закипели слезы.

Запалив свечу, она вполголоса окликнула:

– Федя, не спишь ведь?

– Не сплю…, – отозвался муж, – а сама спи, что вскочила?

– Дак не могу я…, – она села, обхватив колени руками: «Ты все ворочаешься, думаешь о чем?»

Вельяминов вздохнул.

–Слушал я вчера Башкина, Федосья, и понял, что со всем я согласен. Помнишь, говорил я, как дети наши с Аграфеной умирали? Стоишь посреди ликов, риз золоченых и думаешь, что Бог не в этом. В последнем дыхании младенца есть Он, в слезах твоих тоже есть, а в этом – нет Его. Читаю Псалтырь и слышу, что царь Давид тоже мучился и страдал, тоже радовался, потому что был с ним Бог, а с этим нет. Но иное меня тревожит. Говорил Башкин насчет холопов, и что все мы, и бояре и холопы – братья во Христе. Не след брату на брата идти а, тем более, мучить и угнетать. Но взять хоша меня, я иного не знаю. У отца моего холопы были, деды и прадеды людьми владели. А сейчас получается, что? Всех распустить и самому сеять и пахать?

–Не знаю я, Федя, – ответила она после долгого молчания: «В Новгороде сроду холопов не водилось. Каждый сам себе хозяин, каждый выходил на вече, и ежели был не согласен, дак голос поднимал. Даже если человек беден, все одно свободный он, а не раб».

– И в Писании сказано: «Да вернется каждый в дом свой, и каждый в отечество свое уйдет» …, – Федор потер руками лицо: «Я народ в рабах держу, детей холопов, что отец мой покойный закабалил. Что же делать—то?».

– Я так думаю, – ответила Феодосия, – у кого холопов мало, как у Башкина, тот их распустит, когда настанет время. Ты тогда скажешь, кому охота, идите, а кто хочет остаться, дак оставайтесь.

– А до тех пор? – вздохнул Федор: «Бросить бы все, забрать тебя с Марфушей и уйти от этого. От службы государевой, от милостей его. Сегодня милости, а завтра на колу будешь торчать и вороны тебе глаза выклюют. Дак не уйти, не для того я тебя в жены брал, чтобы ты бедствовала».

Феодосия обняла мужа:

–Не из—за богатства твоего я за тебя замуж выходила, не из—за знатности. Куда ты, Федя, туда и я. Скажешь, собирайся, Федосья, дак я Марфу возьму и пойдем за тобой хоша босиком. Как Руфь праведница говорила: «Куда ты пойдешь, пойду и я, и где ты заночуешь, там и я заночую».

–Помнишь, как там далее? – он вдыхал прохладный запах цветов, зарывался лицом в распущенные, льняные волосы.

– Помню.

Более в ту ночь в опочивальне Вельяминовых о делах не было сказано ни слова.

Феодосия занималась с дочерью в детской светелке, когда по лестнице простучала пятками дворовая девка: «Хозяин приехал, Федосья Никитична, с каким—то боярином».

–Привел я тебе Матвея Семеновича, по делу, о коем вчера говорили, – улыбнулся Вельяминов: «Вы оставайтесь, а я поехал. Не успел тебе сказать раньше, Федосья, дак сейчас скажу. Государь Иван Васильевич повелел открыть на Москве печатный двор, на манер гутенберговского, коего книги есть у тебя».

Боярыня недоверчиво ахнула.

– Дак выходит…

–Так и выходит…, – довольно отозвался Федор:

–С Божьей помощью к концу лета напечатаем первые книги, Евангелие и Псалтырь. Есть один мастер знатный, Иван Федоров, диакон в церкви Николая Чудотворца, что в Кремле. Он ставит печатный пресс. Привезу я тебе Псалтырь, привезу, – рассмеялся Федор, видя, как разгорелись глаза жены: «Будет у тебя свой, московской печати. Все, поехал я».