Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 16)

– Записала, – Феодосия взглянула на своего тезку. В ярком свете летнего утра, в просторной горнице под крышей терема, на богато вышитых подушках, Феодосий Косой казался особенно изможденным.

Синяки и ссадины зажили, но лицо его по—прежнему покрывала мертвенная бледность. Узник провел в монастырском подвале почти год. Двигаться Косому было тяжело. Раны, хоть и подлеченные Феодосией, продолжали его тревожить. Писать он пока не мог. Игумен Свято—Андрониковского монастыря, найдя в его клетке грамоты, велел переломать Косому пальцы на правой руке.

Кости срослись неправильно. Даже несколько минут письма доставляли Феодосию невыносимую боль. Кривясь, он, все равно, сжимал в кулаке перо. Боярыня велела ему, сколь возможно, шевелить пальцами и учиться писать левой рукой, на всякий случай.

– У батюшки моего так по молодости случилось, – Феодосия рассматривала его изувеченную руку.

–Шли они в караване лодей на Ладоге, и грянул шторм. Батюшка бросился к парусу. Ветром мачту повалило и руку ему прижало. Кости ему раздробило, как тебе. Батюшка мой кормщик знатный, куда ему без руки лодьей править. Сделали лубок, а как кости срослись, он руку упражнял, как ты сейчас. Сначала немного, а потом больше и больше. Еще песок речной в печи грел, насыпал в мешочек холщовый, и к руке прикладывал. Дак через год он опять лодьи водил. Надо и мне тебя песком полечить. Еще бы спосылать в Русу, что у нас в земле Новгородской. Там целебная грязь есть, коя поможет тебе.

– Как это грязью лечиться? Той, что под ногами? – удивился Феодосий.

– Сие грязь особая, – отозвалась боярыня, – ее в озерах да болотах собирают, а на Белом море с берега промышляют. Поморы от всех болезней ей лечатся.

– Отдохнул я, давай дальше писать, – попросил Феодосий: «Мыслей у меня в голове много, успеть бы все сказать. Еще бы рука заработала, а то ты, боярыня, хозяйство забросила, пока за мной ухаживала».

– Хозяйство что, – отмахнулась Феодосия, – оно у меня налаженное, ровно по колее катится, а твои слова не каждый день услышишь.

–Темиамом не кадитеся, на погребении от епископов и попов не поминатися, ибо есть они жрецы идольские и учителя ложные…

Перо заскрипело по бумаге.

Выйдя из подвала, где дьяк Иван Федоров налаживал печатный стан, Федор Вельяминов вдохнул полуденный городской воздух.

– Хорошо у нас! – потянулся боярин: «Думаешь, Степа, может, за морем и лучше, однако, как оглянешься, дак поймешь, нету места краше Москвы».

Степан вытирал испачканные руки. С разрешения дьяка излазил он весь печатный стан, разбираясь в его устройстве.

–Знаю, знаю, – хлопнул его по плечу Федор: «Свадьбу отгуляем, ты дружка, куда без тебя, и отправишься к моему тестю, Судакову Никите Григорьевичу, в Новгород. С отцом твоим я говорил, он не против».

– Правда? – восторженно, еще по—детски, спросил Степан.

– Не навсегда, – рассмеялся Вельяминов: «Ежели в Новгороде девицу какую приглядишь, придется ее на Москву везти. Ты наследник, усадьбы ваши здесь, не получится у тебя на север переехать».

–Дак не за девицами я, – покраснел юноша: «Мне б на лодьях походить, понять, как делается сие. Может, Никита Григорьевич меня и на Белое море отправит. На севере, говорят, поморы к норвегам на настоящих морских судах ходят».

– Ежели тебе какая красавица тамошняя встретится, дак не робей…, – Вельяминов вскочил на коня, – новгородки, хоша и упрямые, да лучше них, как по мне, нет никого.

– Федор Васильевич, – спросил Степан, когда они сворачивали на Рождественку,– а когда книги можно будет в руках подержать?

–Дак смотри, – Вельяминов загибал пальцы, – сегодня вы с дьяком стан наладили. Завтра он пробные листы напечатает, а со следующей недели начнет Евангелие и Псалтырь набирать. Пока обрежут, пока переплетут, сие недели две еще. К возвращению государя поспеем.

– Долго как…, – протянул Степан.

Федор застучал рукоятью плети в ворота.

– Разбаловался ты, племянник. Давно ли Евангелие месяц сидели, переписывали, а Псалтырь и того дольше, а ты две недели потерпеть не можешь.

– Дак если царь через две недели возвращается…

– Без тебя знаю…, – отрезал Федор: «Ладно, дома не след об сем говорить».

С крыльца усадьбы кубарем скатилась Марфа. За девочкой ковылял толстый, еще молочный щенок.

– Тятя, тятя! Петруше дядя Михайло щеночка подарил! Я тоже хочу!

Ловко подхватив троюродную сестру, Степан посадил ее впереди себя на седло.

– У тебя, Марфуша, Черныш есть, забыла? Он, небось, скучает по тебе.

– Черныш далече, – погрустнела девочка: «Тятя, а когда мы к маменьке поедем?»

–Как выздоровеет она, – Федор нахмурился: «Нехорошо лгать, да еще и дитяти своему, но и правды сказать нельзя. Марфу не оставишь в имении, когда там отлеживается беглец из—под государева суда».

– Как Федосья—то? – Прасковья вышла на крыльцо терема.

–Получше, гонца спосылала, что через неделю, али дней десять можно Марфу к ней отправить…, —сестре Вельяминов тоже до поры решил ничего не рассказывать. Спешившись, взяв у Степана Марфу, он устроил дочь на плечах.

– Не съездить ли нам, боярышня, после трапезы на реку на конях прогуляться?

– Да! Да! – подскочила Марфа.

– Ты, Федор, осторожней, – заметила Прасковья: «Трехлетнее дитя на жеребца сажаешь. Он у тебя горячий, понесет еще, упаси Господь».

– Матвея я в седло отправил, как он ходить только начал.

– Дак то мальчик, а здесь девица. Хотя одно название, что девица, как есть чистый сорванец. Михайло хоть щенка принес, они с Петрушей при деле. Пойдем трапезничать—то.

За обедом говорили о свадьбе. Марья к столу вышла, но почти ничего не ела. Щипая хлеб, девушка украдкой перечитывала женихову грамотцу, доставленную утром из Кириллова монастыря.

– Что Матвей отписывает? – невзначай спросил Вельяминов.

– Недели через две тронутся они на Москву…, – Марья подняла черноволосую голову.

Дядя и племянник переглянулись.

–Еще пишет, что государь Иван Васильевич в добром здравии, тако же и царица, и царевич Дмитрий…, – добавила девушка.

– Храни их Господь…, – Федор размашисто перекрестился на красный угол.

Феодосий уже ходил по светелке, когда в подмосковную приехал Матвей Башкин.

– Все ли перевела, боярыня?

Феодосия протянула аккуратно переплетенный томик.

– Удобно, книжка маленькая, спрятать легко.

– Что ты за Феодосием записывала, все ли сожгла? – Башкин полистал книгу: «Знать бы языки, сколько всего прочитать можно было бы…».

– На рассвете еще сожгла, – Феодосия погрустнела: «Жалко жечь—то было, слово каждое ровно камень драгоценный».

– Не печалься, боярыня, – повернулся стоявший у окна монах: «Сие все у меня в голове осталось, да и более того. Божьей волей, если жив буду, то сам запишу. Рука—то, благодаря тебе, двигаться зачала».

– Пойду соберу поесть…, – захлопотала Феодосия: «Ты, Матвей Семенович, ранним утром выехал, должно, проголодался».

Башкин проводил ее тоскливыми глазами.

–Грех это, – напомнил себе боярин. Опустившись на лавку, он посмотрел на Феодосия. Тот подумал, что даже в подземной темнице не видел такого взгляда, отчаянного, безнадежного.

– Как же сие, Феодосий? Ты умный человек, пастырь наш…– начал Башкин.

–Не пастырь я, Матвей, упаси Господи, – резко прервал его монах: «Человек, как остальные люди».

– Дак ответь мне, как человек человеку, разве не грех любовь моя? Разве не сказано в Писании, что кто смотрел на жену ближнего своего и желал ее, пусть и в мыслях, тот все равно, что прелюбодействовал с ней? – Башкин закрыл лицо руками.

Феодосий присел рядом.

– Я почему в монахи ушел? Был я холопом боярским, не человек вовсе. Думал я, что в монастыре жизнь другая. Как постриг принял, дак понял, что и за монастырскими стенами свободы нет. Свобода, она здесь только, – Феодосий указал на сердце, – в душе человека. Как можно душу—то убивать? Богом она не для сего нам дадена!

– Дак как я мог! – покачал головой Башкин: «Вчера я Писание читал. Помнишь, что говорено про царя Соломона и Вирсавию, да про мужа ее, и как Всевышний после сего Соломона наказал».

– Ты себя с царем Соломоном, Матвей Семенович, не ровняй, – усмехнулся Косой: «Не потому, что не мудр ты, ибо мудр, а потому, что зная о Соломоне, не поступишь ты так».

– Дак что мне делать—то, Феодосий? – горестно отозвался Башкин:

–Я потому и на суд хочу пойти, а хоша и на смерть, что без нее нет мне жизни. Как вижу ее, дак все вокруг ровно солнцем залито, как нет ее рядом, дак и жить не стоит. Но сколь я перед ее мужем виноват, дак сего и не измеришь, и еще тяжелей мне, как я о сем думаю.

– Думается мне, Матвей…, – решительно сказал монах, – человек не по словам и помышлениям, а по делам судится. Ежели бы сделал ты что позорное, тогда и надо было бы каяться, и то не передо мной, или кем другим, а только лишь перед Богом. А ты и не делал ничего.