Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 15)

Башкин достал из кисы рукописные грамоты.

–Это на латынский переложить, боярыня, чтоб понятно было.

– Ты сие писал, Матвей Семенович?

– Куда мне! Человек, про коего говорил я вчера, сие его рука…, – объяснил Башкин.

– Что за человек—то? – Феодосия расправила измятые, криво исписанные клочки бумаги:

–Все расплылось…, – она прищурилась, вглядываясь в неразборчивые каракули.

– В подвале при свече единой чисто не напишешь…, – резко бросил ей боярин.

– Матвей Семенович, ты того человека вызволить располагаешь?

Пройдясь по горнице, Башкин остановился перед иконами.

–Доске крашеной поклоняемся, свечи перед ней ставим, ладаном курим, а потом последнюю рубашку с ближнего снимаем. Христиане называемся. На языке одно, а руки иное творят…, – горько пробормотал он.

Феодосия молчала.

– Ежели поймают его, мы все на дыбу и костер пойдем…, – повернулся к ней Башкин: «Бежать ему надо, покуда жив он и покуда мы можем ему помочь».

– Куда бежать—то? – Феодосия взглянула на окно терема, где сверкало лазурью московское небо.

– Туда, где услышат его…, – Башкин смотрел вдаль, словно и вправду силился увидеть свободу.

Коротки летние ночи на Москве. Не успеешь оглянуться, как заря с зарей смыкается, розовеет небо на востоке, перекликаются ранние птицы. Город просыпается, скрипит ставнями, стучит босыми ногами по пыльным улицам.

Неприметную лодку спрятали в густых зарослях ивняка на правом берегу Яузы. Пригнал ее вниз по течению темноволосый парень. Примотав челн веревкой к колышку, он нырнул в кусты. Место вокруг лежало глухое. Напротив белых монастырских стен паслись коровы. К вечеру, повинуясь рожку пастуха, стадо потянулось по домам, в слободу.

Двое на низких коняшках, вроде купцы поплоше, заглянули на пустошь к вечеру. Немного покрутившись, заблудившиеся гости первопрестольной уехали.

Давешний темноволосый паренек появился, когда сторожа в слободе забили колотушками. Сев с удилищем под монастырскими стенами, он принялся таскать карасей.

Ночь нависла над городом, полная луна виднелась в разрывах легких облаков. Затихла Москва, только изредка взбрехнет на дворе собака, запоют ворота, пропуская подгулявшего хозяина, да плеснет хвостом саженная рыбина, уходя на глубину.

С другого берега раздался свист. Прислушавшись, парень посвистел в ответ. Бросив удилище, метнувшись к стене, он принял сброшенную сверху веревочную лестницу.

Человек спускался медленно. Парень, держащий лестницу, оглядывался. Хоша и стояла обитель в глухом месте, но на Яузу мог забрести случайный пропойца али тать. На руки ему рухнул истощенный мужичок в монашеской рясе, с избитым лицом. Парень дотащил его до лодки, где поджидал один из заезжавших на пустошь купцов.

– Не оскользнись только…, – велел он: «Услышат, дак несдобровать нам».

– Погоди, – монах оперся на плечо провожатого: «Ногу ломали клещами, ребра тако же, дышать и то больно».

– Потерпи, положим тебя на дно, тряпьем прикроем, дак придешь в себя.

– Шибче давайте, Степан, – донесся из лодки голос: «До свету надо вверх по реке подняться, сколь возможно».

– Нога у его сломана, – Степан Воронцов укрыл монаха припасенной ветошью.

– Давай на весла, греби что есть силы. Выдюжишь, Степа?

Парень только кивнул. Ловко выведя лодку на середину Яузы, купец направил ее вниз по течению. Оба гребца молчали, пока не оказались в темном просторе Москвы—реки.

– Много отстегнуть пришлось? – поинтересовался Степан.

– Есть один отец келарь, – сплюнул за борт купец: «Рожа алчная, поперек себя шире, ряса на загривке трескается».

– Нектарий сие, – прошелестел со дна лодки слабый голос: «Он велел меня соленой рыбой кормить, а воды не давать. Он приходил в узилище—то с кувшином и пил у меня на глазах, а я в дерьме лежал, черви в ранах ползали».

– Тихо ты, – шикнул купец: «Ветерок свежий, дыши лучше. Как к берегу пристанем, там возок ждет. Отвезем тебя в тайное место, полечишься».

Степан испытующе посмотрел него.

– Могли бы сами—то за весла и не садиться, – мягко укорил он: «Мало нас, молодых, что ли. Да и опасно вам, узнают еще».

– Вас много, Степушка, только надежных мало…, – сварливо отозвался купец:

–Тебя или меня на дыбу вздернут, мы молчать будем, сам знаешь почему. Как другие под пытками себя поведут, сие неведомо. Головы покатятся и не только наши…, – говоривший вдохнул полной грудью ночной ветер:

–Хорошо, Степушка, на реке—то. Ты не был под Казанью, зелен еще, а там Волга не чета Москве. С одного берега другого не видно. Так бы и плыл по ней до моря Хвалынского, а там и дальше.

Вздохнув, Степан приналег на весла.

Перед рассветом лодка пристала к заброшенной пристани у крутого косогора. В сосновом лесу распевались птицы, тихонько ржали кони. Выбравшись на берег, старший гребец сильно оттолкнул лодку.

– Пущай плывет. Свое отслужила.

Ожидавший их невысокий человек бросился помогать. Монаха устроили на дне возка, окружив его подушками да перинами.

– Вы со Степаном в возок садитесь, – велел старший: «Ты, боярин, не в обиду будь сказано, человек книжный, а Степан неопытен еще с тройкой управляться, тем паче по таким дорогам».

– Ты сам—то не устал, десять верст отгреб и сейчас еще двадцать по колдобинам трястись?

– Ничего, я здоровый уродился…, – весело отозвался купец:

–Давайте по коням, ино светает. Если остановят, скажите, сродственника больного везем на излечение к чудотворной иконе. Ты, – повернулся он к монаху, – потерпи, дороги не гладкие, а кони сии у меня хоша невидные, да резвые. Зато мигом доедем.

Несмотря на ухабы и рытвины монах быстро забылся сном. Башкин и Воронцов долгое время молчали.

– Скажи мне, Матвей Семенович, сколь не уговаривали тебя бежать вместе с ним, – Степан кивнул на монаха, – ты отказываешься. Сейчас государь с богомолья вернется и суд твой соборный не пощадит тебя. Пока есть время, уходи в Литву али Ливонию. Зачем тебе гнить в тюрьме монастырской, али на костре гореть?

Башкин покачал головой.

– Не понять тебе сего, Степа. Небось сам бежать хочешь куда подальше?

– И убегу…, – буркнул Степан:

–Родителей жалко, кабы не они, давно бы убежал. Ты, Матвей Семенович, наверное, думаешь, поиграется молодой боярин, разгонит кровь и вернется в усадьбу холопов пороть да девок сенных портить? Не нужно мне сего…, – юноша вскинул голову:

–Слыхал я, в Европе наблюдают ход светил небесных, движение их исчисляют, строят корабли, и на них в заморские страны плавают, а у нас что? Не страна, а гноище, погрязли мы в невежестве. Никакого богатства не хочу! Мне лишь бы море увидеть, как по нему на кораблях ходят и самому научиться сему искусству.

–Может и увидишь…,– задумчиво отозвался Башкин:

–Раньше я хотел убежать отсюда, куда глаза глядят, а теперь не боюсь на суд идти. Скажу, что думаю, да и делу конец. Может, кто услышит и усомнится. Ежели хоть одна живая душа после спросит себя, все ли истинно, что попы говорят, дак и не зря все было…, – он помолчал: «Мне умирать не страшно».

– Как так? – удивился Степан: «Любому человеку помирать боязно».

– Тому, кто не любил, боязно…, – вздохнул Башкин: «Кто любовь изведал, хоша и безответную, тому не страшно. Истинно, как апостол Павел говорил: «Если имею всю веру, так, что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто».

Возок остановился, тяжелые ворота со скрипом растворились. Ежась от рассветного холодка, седоки помогли монаху выбраться на двор.

– Мы на месте, здесь отдохнешь, – улыбнулся Башкин.

– Не опасно ли? – забеспокоился монах: «Усадьба—то богатая, сразу видно, что боярская. Я бы в избе у кого отлежался».

–Зачем в избе, коли терем есть, – возница потянулся: «Твоя правда, Матвей Семенович, староват я для таких дел, плечи все разломило. Федосью разбужу, пусть и меня попользует и гостя нашего».

– Кто он? – монах проводил глазами богатырскую спину.

–Федор Вельяминов, ближний боярин царя Ивана Васильевича. Он вызволил тебя из тюрьмы монастырской.

Схватившись за грудь, монах осел на траву. Окликать в голос Вельяминова было нельзя, Башкин рванулся следом.

–Федор Васильевич, зови скорей Федосью Никитичну. У него, кажись, рана открылась.

– К попам не приходите, молебнов не творите, молитвы их не требовати, не кайтесь, не причащайтесь…, Записала?