Нелли Рачковская – Семь стен (страница 5)

И в ответ услышала до боли знакомый голос, звучащий глухо, без каких-либо эмоций, холодный и спокойный:

– Мама, признайся, зачем ты мне всё это время лгала? Ты с детства уверяла меня, что я такой же, как все! А на самом-то деле, я – никчёмный урод, инвалид. Я ненавижу своего отца, кем бы он ни был, я ненавижу самого себя и ещё я больше никогда не хочу тебя видеть, – На последнем слове он сделал небольшую паузу, тихонько и иронично хихикнув.

– Похоже, и вправду, теперь моё место в выгребной яме! – эта ядовитая фраза особенно ранила мальчика, – ты не смогла родить меня здоровым, но почему ты не можешь вылечить меня? Ты исцелила стольких людей от самых сложных и страшных болезней, а как же я? Может, ты опасаешься, что я прозрею и покину тебя? Ты боишься одиночества? Тогда ты плохая мать!

Обвинения, одно страшнее другого, сыпались, всё сильнее искажая его лицо, пока оно не застыло, не выражая ни единой эмоции.

В следующий миг мальчик вскочил и, стряхнув посуду со стола, опрокинул лавку и выбежал из избы. Он был невероятно рассержен и абсолютно уверен в своей правоте; ему казалось всё настолько ясным и очевидным, что он даже не счёл нужным выслушать оправдания матери.

Ночь мальчик провёл на сеновале, где знакомо пахло скошенным сеном и ещё целым букетом разнотравья.

– Что со мной произошло? Кто виноват? В деревне меня уважали за мой дар, теперь я -никто, я ничего не могу и не чувствую ровным счётом ничего!

Он горько плакал, первый раз в жизни, и только на рассвете крепко заснул.

На следующее утро, зайдя в дом, мальчик, как ни в чём ни бывало, окликнул мать – ответом ему была тишина. Он позвал её ещё и ещё раз, пока вдруг не вспомнил, что произошло вчера.

Прошло несколько дней. Мальчик жил надеждой, что мать скоро вернётся и всё будет в их жизни, как прежде.

Соседи первое время не волновались: «мало ли какие дела могут быть у целительницы за стенами деревни, может в гости к кому поехала или на дальнюю ярмарку», но все точно знали, что женщина никогда не оставит своего сына одного.

Так прошла неделя, а «чужестранка» всё не возвращалась…

– Куда твоя мать могла уйти? – обратился местный старейшина Прохоп к мальчику.

– Н-не-е-е знаю…, – заикаясь ответил парень, было заметно, что он сильно напуган и растерян.

– Что у тебя с лицом-то? Отчего оно такое бледное, как окаменевшее? Поссорились что-ль?

– Д-д-д-а-а-а, – прошептал мальчик.

– Мать твоя – женщина серьёзная, не могла она вот так просто уйти и бросить тебя! Вот как порешим, малец, – продолжил Прохоп, – мы отправим гонцов на её поиски в соседние деревни и города, вдруг ей пришлось выхаживать какого больного, а весточку нам передать она не смогла.

Он призадумался, кашлянул и почесал затылок.

– Только странно мне всё это: ни разу за двенадцать лет не покидала она свой дом дольше, чем на день. Могла бы гонца прислать или голубиной почтой воспользоваться, – ворчал старейшина, – не в каменном веке, чай, живём, почта вон как работает: голуби наши – самые быстрые и хорошо обученные!

На том и порешили.

Отправились на поиски чужестранки четверо молодых парней. И поскакали они на все четыре стороны, заезжая в каждое селение и спрашивая, не встречал ли кто «красивую женщину с такой улыбкой, что светит ярче солнца, с такими руками, что согреют даже в самый лютый холод, а каждое её слово, что мёд, самое что ни на есть лечебное».

Но ни в одном селении никто не видал такой женщины, а «если бы и повстречал, так вовек не забыл бы диво такое», – слышали они в ответ.

Далеко забрались гонцы: аж до самых гиблых болотистых мест с одной стороны, до басурманских государств с другой, до самого синего моря с третьей, и до начала «той самой длинной путь-дороги» с четвёртой стороны. Никто из жителей тех мест не видел чужестранки.

А ехать дальше по «той самой путь-дороге» не было дано указания от старейшины.

Прохоп, отправляя своих людей на поиски, дал им наставление: «Если наша целительница ушла по ней, это означает, что она сама приняла такое решение, и мы не имеем права противиться её воле, иначе это будет уже преследованием! Таков наш закон!»

И вернулись грустные парни домой ни с чем.

Мальчик с самого первого дня просил взять его с собой на поиски матери: уж что-что, а разыскивать пропавшее он умел лучше всех – тем и славился до сих пор на всю округу.

Но всякий раз случалось странное: стоило только ему сесть на лошадь или на выезжающую из ворот телегу, как загадочным образом они останавливались и не трогались с места.

А когда мальчик отправлялся сам пешком, то шли ноги его только вдоль забора, по кругу. Так он и ходил вокруг деревни и возвращался обратно домой ни с чем.

Он и своих друзей просил помочь найти пропавшую мать: ребята оббегали все окрестные леса и поля, но и там её не оказалось.

Раз за разом слепой мальчик настойчиво делал попытки уйти из деревни, испробовал все возможные варианты, но в итоге ничего у него так и не вышло. Его путь заканчивался там же, где и начинался: у ворот родной деревни.

И с той самой ночи он сильно изменился, стал другим – повзрослел. Детский смех, шалости, игры с друзьями ушли из его жизни, а выражение красивого лица так и осталось надменной маской.

Как он не пытался улыбнуться, ничего не получалось.

***

Так прошло два года. Мальчик вырос и превратился в красивого и ладного юношу. Жизнь в деревне текла своим чередом, исчезновение его матери жителями стало забываться.

Чтобы прокормиться, он подрабатывал плетением корзин из ивовой лозы и вёл жизнь обычного деревенского парня. Тоска по матери по-прежнему мучила его и днём, и ночью: часто ему чудился её голос, её смех, а иногда даже родной с детства запах.

И именно тогда и появилась эта странная, не подвластная ему особенность: лишь стоило ему коснуться любой смеющейся женщины, даже всего лишь на миг, как та словно прилипала к нему и теперь ходила за юношей везде по пятам, будто приклеенная, держась на небольшом расстоянии: куда он – туда и она.

Такова была сила его намерения – найти мать, сила его любви. Как заслышит он где женский смех, так со всех ног и мчится, не разбирая дороги, в надежде, что это его мать вернулась; дотрагиваясь до смеющейся девушки или женщины, он сам того не осознавая, становился объектом притяжения. Когда это случилось с юношей впервые, разнимать их прибежали почти все жители деревни. Они тянули бедолаг за руки в разные стороны, обливали водой, затем маслом; приходили бабки-знахарки из окрестных селений, поили травками заговорёнными, нашёптывая что-то и, обходя пару по кругу, даже плевали и выли, издавая какие-то жуткие звуки; обкуривали дымом, но всё без толку.

Никто ничего не мог с этим поделать, да и сам юноша был в ужасе от происходящего: снова и снова очередная несчастная зачарованная женщина ходила за ним по пятам, будто привязанная, повсюду, не оставляя ни на минуту, позабыв свой дом и потеряв волю.

Это продолжалось до тех пор, пока юноша не дотрагивался до следующей смеющейся женщины. Тогда предыдущая отставала от него и потом даже вспомнить не могла, что с ней происходило.

Странное явление повторялось раз за разом, стоило только парню услышать женский смех. Ему и самому всё это не нравилось: он и гнал женщин от себя, и ругал, и убегал прочь – всё бесполезно. Мужики пробовали уводить своих жён и дочерей домой силком, но не получалось!

И вскоре все женщины его деревни перестали громко разговаривать на улице, даже дома они теперь говорили шёпотом; постепенно исчез заливистый женский смех, затихли песни и хороводы.

Поначалу происходящее сильно пугало всех, затем поведение слепого юноши начало раздражать жителей деревни: их жёны, дочери и сёстры повсюду следовали за этим мальчишкой, «словно коровы на привязи».

Уже и друзья его сторонились: они попросту стеснялись юношу.

Со временем деревенские жители вроде даже и привыкли к происходящему, как к чему-то обыденному, но постепенно деревня стала скучнеть, затухать, родители старались выдавать дочерей замуж подальше от родного дома. Поползли нехорошие слухи. Торговцы отчего-то обходили деревню стороной, и из зажиточной, весёлой, шумной, она превратилось в бедную и вымирающую.

Всё, что происходило с юношей, выглядело странным, колдовским, вызывающим оторопь, «кому и рассказать-то стыдно». Жители деревни поначалу жалели слепого сироту, они же его с младенчества знали, и считали, что «парень-то совсем головой повредился от горя после исчезновения любимой матери».

Но случилось так, что слухи всё же разлетелись по округе, обрастая всё новыми жуткими подробностями. На центральном рынке прошла молва о страшном чудовище, колдовством уводящим женщин из семей в своё логово. И последствия этой сплетни конечно же не заставили себя ждать.

Однажды вечером в деревню, где проживал слепой юноша, пришли разъярённые мужики с вилами и осиновыми кольями с требованием выдать им вампира-вурдалака, насылающего на весь их домашний скот болезни, ворующего девушек по округе, пьющего их молодую кровь.

Несколько особо злобных мужиков держали в руках горящие факелы и грозились спалить всю деревню дотла.

Кое-как отбились жители от непрошенных гостей, пройдясь с ними по всем своим избам, чтобы те убедились, что не прячут они никакого чудовища, дома только женатые мужики с жёнами и детьми, да старики.