Нэд Николсон – Легенда о Станимире (страница 1)

Легенда о Станимире

Глава 1. Обрывки воспоминаний, живая вода и три безделушки

Насквозь промерзшая подворотня. Отпечатки страшного преступления, надругательства. Кичка в крови. Густой шлейф смерти Меньших. Чужак прибыл издалека, верно, из Рощ. Он близко, скверный след не успел охладеть. Стремительная погоня, стылый пар из злой волчьей пасти. Надсадный гул скоростных рун летающей волочуги. Безумные виражи среди тесных нагромождений жилых мегалитов. Безудержный азарт охоты. Эмиссар в западне. Ликование. Страшные слова на языке, что старше звезд. Вспышка. Боль. Хохот. Бездна. Тьма. Вздох.

Еще вздох.

Мужчина открыл глаза и судорожно выдохнул. В глаза набился мелкий песок, кашистый и колючий. На языке заплясала соленая вязкая масса. Мужчина перекатился на спину и припадочно закашлялся. Чуть было не подавился насмерть и с усилием сел. Глаза слезились, левый плохо открывался. В горле липкая комковатая жижа с привкусом капища. Мужчина поднял к лицу иссеченные руки и замер. Вокруг грохотал странный ритмичный звук, будто дышал исполин. В воздухе клубился чуждый плотный запах. Как над кастрюлей с псевдо-репой в любимой закусочной, но гуще, соленее, свежее. Отряхнув лицо, мужчина прищурился вдаль и вскрикнул от неожиданности.

Он попытался встать, но тут же повалился навзничь и пополз прочь от пронзительного зрелища. Впереди и по бокам, насколько хватало взора, колыхалась бескрайняя вода. Она наползала на берег шипящими пенными волнами и впитывалась в пергаментный песок. Горизонта не осталось. Вдалеке сплошная серая завеса устремлялась в грозовые небеса. Перун не в духе. Мужчина застыл, исступленно царапая ногтями влажный песок неведомого берега. Вода. Вокруг была живая вода. Жидкая от природы. Бездонные толщи воды. Неправда! Вся вода замерзла столетие назад. Нигде в мире не осталось текучей воды, лишь лед, сковавший моря и океаны. Это точно был морок, гадкое колдовство, насланное врагом. Каким врагом? Вспышка. Обрывки презренного наречия, смысла которого никто не знал. Вспышка. Предельный ужас, боль, тьма и смерть. Это Навь? Определенно. Этого следовало ожидать.

Мужчина поднялся, кривясь от боли. Все тело колотила мелкая заячья дрожь. Стало противно за самого себя. Трясусь, как косой, тьфу. Конечности едва гнулись, словно в суставы набили ржавых гвоздей. Мужчина пошатнулся, борясь с дурнотой, и двинулся вперед, к воде. Она должна быть соленой, в школе так и учили: чем больше водоем, тем солонее в нем вода. Но соль не замерзает легко, чтобы ее закрепить, должно быть люто холодно. Должен наступить ледниковый период. Тысячелетнее царствование зимы. Когда ось сезонов заледеневает и перестает вращаться. Дома, в Яви, все было именно так, все остановилось. Там все сковано синим льдом и покрыто столетним фирном. Злые языки шептали, это оттого, что умертвился Даждьбог. А здесь плещется жидкая вода, что за чудо! А может, и правда умертвился, и теперь сияет здесь, в Нави.

Мужчина проковылял к самой кромке и ощутил холодное касание волн на ступнях. Сапоги промокли насквозь. Мужчина присел на корточки и зачерпнул пенной воды. Поднес к губам и лакнул языком. Соленая, чуть кислая, какая-то странная. Одним словом — морская. Морская вода, удивительно! Неужто и дома так было раньше? Можно было глядеть на катающиеся по берегу волны вместо ледяной пустоши, укрытой бескрайним снежным саваном. Мужчина омыл лицо, зашипел от рези в глазах, но лучше так, чем песок. Прополоскал горло, но сплевывать в воду не стал. Такое чудо нельзя осквернять. Отошел подальше, выкопал ямку, отправил туда багровую слюну, закопал. И взглянул наконец прочь от берега.

Из песка вверх тянулись редкие изломанные скалы, серые, в прожилках чего-то блестящего, драгоценного или соляного. Среди скал кротко проглядывали, словно стесняясь, ветки чахлых кустарников. На них трепетали листья, тонкие, почти черные в свете ненастного дня. Не еловые иглы самых стойких, последних деревьев, но настоящие листья. Живые растения под открытым небом — еще одно чудо. Дома вся флора жила лишь в оранжереях да в узких аллеях, запрятанных в недрах жилых мегалитов. Скудная, худая, бледная листва вьюнов. Но в основном мхи да лишай.

Вдалеке за скалами возвышалась скала побольше, отличная от остальных. Правильные формы и прямые углы — Сварог такими не пользуется. Это рукотворная постройка. Мужчина поплелся к громаде, огибая торчащие из песка каменные персты. Страсть как хотелось обернуться, как раньше. А кем обернуться? Кем он был при жизни? Ярость и страсть, гордость и сила. Справедливость и защита. Точно, волком. Хотелось снова обернуться волком и побежать вдоль камней и завыть что есть мочи, но почему-то не получалось. Мужчина едва вспоминал, что с ним было в Яви.

Охотник? Нет, не стало охоты в замерзших лесах. Редкое мясо выращивалось в каких-то растворах на подземных фабриках, прочь от Велесовых глаз. А уцелевшие семена прорастали в гидропонических оранжереях, тщедушные, безвкусные, скорбные. Симаргл оставил тот замерзший мир. Все оставили нас без надежды.

Законник, точно! Он хранил покой, носил почетную форму и смертоносный самострел, гнал зло подальше от границ порядочного мира. И в конце концов заплатил свою последнюю цену.

От сооружения исходило мягкое янтарное свечение. Свет ореолом висел во влажном просоленном тумане. Мужчина обошел крайнюю скалу и увидел высокую, гротескно узкую домовину. И правда – посмертие. Будто сторожка у самых врат Нави. Рука невольно дернулась к кобуре за оружием. Хлопнула по пустому бедру. Неужели выронил во время той роковой погони? И волочугу свою, наверное, разбил. Хорошая была волочуга, со скоростными рунами на кокорках. Девы заглядывались, парни завидовали. Точно разбил, да и сам не уцелел, чего уж горевать. Но волочугу все равно жаль.

Высокая каменная домовина подпирала густые серые тучи. Монолитный фасад тяжелым барельефом покрывали домовинки поменьше. На них различались совсем крохотные, а там — меньше и меньше. Будто погребалки для всех, от людей до букашек. Над узким черным зевом входа пылала ярко-желтая вывеска, почти как на закусочной возле дома. Полые слюдяные трубки, заполненные светляками, изгибались причудливым узором и озаряли влажный песок. Названия никак не получалось прочесть, оно ускользает от понимания, будто в хмельном дурмане или гадком сне.

Мужчина оглянулся в поисках палки или камня, хоть какого-то орудия для храбрости. Но пляж оказался не щедр. Стоило ему приблизиться к домовине, как из ее зева показался силуэт. Стройный, но ссутуленный, пожилой. Женщина в почтенном возрасте, но не лишенная шарма. Да не с покрытой головой. Дома бы про такую сказали, что росла «на меду и молоке». Но меда уже давно никто не видел и уж тем более не пил. Много лет уже пчелы под сугробами спят, а мед дороже золота стал.

— Ты кто это будешь? – раздался грудной скрипучий голос.

— Я Станимир. Не знаю, как тут оказался.

— А кто знает? — спросила пожилая.

— Может, ты? — предположил Станимир, пожимая плечами. — Кажется, помер я.

— Отчего же ты помер? Вон стоишь, говоришь. — заметила женщина.

— Тут вода шевелится, и я весь истерзан. — нахмурился Станимир. — Это точно не Явь.

Женщина какое-то время глядела на незнакомца, будто прикидывала что-то, а затем рассмеялась, громко, переливчато, но без радости. И без эха.

— Ты на Буяне, родной.

— Что за Буян? Это в Нави?

— Вроде как да, — пожала плечами пожилая, — но мы зовем это место Сном.

— Значит, я сплю? — запутался Станимир. — Без сознания лежу и мне все чудится?

— Нет, — прозвучало в ответ. — Заходи, потолкуем.

Пожилая скрылась во тьме, зазывно махнув рукой напоследок. Станимир приблизился и заметил, что ее следы на песке, нанесенном в зев домовины, оканчивались аккурат у порога, ни на ноготь наружу. Ах, как жаль, что нет самострела. Помоги мне Перун, если ты еще жив.

Внутри пахло стылью, вдоль стен горели слюдяные трубки со светляками, зеленоватым, желтоватым и теплым оранжевым. Станимир задрал голову и вгляделся в сокрытый за тьмой потолок. Казалось, свода там не было вовсе, а кружащиеся в вышине пылинки чересчур походили на созвездия чуждого неба. Большевата домовина для одной старухи, видать, важная особа.

– Это моя закусочная, – ответила пожилая, будто прочтя мысли Станимира. – Можешь звать меня Шиши.

– Шишимора? – напрягся законник.

– Нет, просто Шиши, родной.

– Я тебе не родня.

– Ну как знаешь. Подойди.

Станимир прошел мимо рядов скамей за большими столами, накрытыми, будто в преддверии пира. Все вокруг покрывали сплошные ковры из вековой пыли. В глубине домовины, в полумраке терялся прилавок с витриной. Под мутным стеклом тлели пирожные в уютных клубках паутины. Шиши обогнула прилавок и замерла на той стороне. Законник приблизился и облокотился, будто желал сделать заказ. Вглядевшись во тьму, он отыскал лишь блеск пожилых глаз и спросил:

– Найду ли я выход?

– А ты бы хотел? – усмехнулась Шиши.

Она что-то знала, но предпочитала молчать.

– Конечно хотел бы, – оскорбился Станимир, – кто не хотел бы сбежать из Нави?

– Тот, кого привела сюда нить судьбы, – лукаво сверкнули глаза за прилавком.

– Моя судьба была умереть?

– Ну что ты, родной, ты ведь еще не закончил работу.

– Какую?