Нэд Николсон – Легенда о Станимире (страница 4)

– Так вот знай, ты прошел Дрёму, скорбную пустошь мира Снов, в которой сгинули и не такие молодцы. А ты, доходяга и оборванец, как-то сумел пересечь этот гиблый простор.

– Спасибо, грубиян, – отозвался Станимир не без гордости.

Многие не сумели, а у него получилось. Ну не чудо ли?

Кот, пес и петух все так же неподвижно сидели на печи. Их черные силуэты слегка дрожали в мареве горячего воздуха.

– А это кто? – спросил законник.

– Мои друзья, обереги. – ответил Пещ. – Защищают меня ото всяких. Другой вот не сумел тут остаться, ушел.

– Кто другой? – мигом оживился Станимир. – Кто тут еще проходил?

– Да какой-то дурак, весь изрезанный, вялый и злой. Но не выдержал взоров моих оберегов и вышел, рассыпаясь в проклятиях. Да бестолку. Проклятия лишь для живых.

– Надо думать, – только и ответил законник. – Кажется, он тот, кого я ищу.

Пещ замолк, будто задумался, а может, просто краюшку дожевывал, дотлевал.

– Выглядел тот, другой, больно мерзким, я бы к нему не совался, если хочешь знать мой совет.

– Не хочу.

– Ну теперь уже поздно. Слушай-ка дальше.

– Не буду.

– Придется. Иначе никак.

– Эх, говори.

– Переночуй-ка ты тут, а утром пойдешь. Давно я живых не видал и не грел. – как бы между прочим заметил Пещ, но в предложении его сквозила мольба.

Станимир задумался немного и решил, что это дельный совет, хоть и хотелось отказаться, чтобы печника раззадорить. С этими духами нужно пожестче, не то они вмиг на шею усядутся и начнут верховодить. Встречал законник одержимых людей на промерзших ярусах мегалитов, но то было другое. То было страшно. Безумные духи, потерявшие свои вотчины, коверкались до неузнаваемости и в бешеной дикости порабощали людские умы. Пещ был вроде здоров, хоть и чудной.

– Что-то еще? – пришпорил печника Станимир.

– Оставь-ка мне череп несчастного бойца, что ты носишь с собой. Мне хоть будет с кем поболтать, когда ты уйдешь и сгинешь в лесу.

– Ты знаешь про лес? – сменил тему законник. Он бы с радостью расстался с жуткой черепушкой, но не мог нарушить данного слова.

– Конечно же знаю, от чего бы не знать? Это граница Грёз! Какой же ты неуч.

– Сам ты неуч, – огрызнулся Станимир.

– Не оскорбляй меня в моем же доме! – взвился Пещ огнем из трубы.

Три черных оберега даже не моргнули.

Законник поднял ладони в примирительном жесте и, признав измождение, устроился на дерюгах у покатой земляной стены на ночлег. Пещ что-то еще говорил, Станимир кивал с закрытыми глазами. Задумчиво потрескивали горячие угли в печи, под потолком клубился ароматный дым, дерюги пахли горькими целебными травами. Станимир отметил, что печник давно уже обращается не к нему, но к черепу, а тот охотно тому отвечает. Вот и встретились две недотроги, подумал законник и в мертвецкий сон провалился.

Глава 3. Сытная каша, черный ухват и колодец роя

В землянку подуло свежим утренним ветерком. Станимир всхрапнул, заворочался и открыл глаза. Понапрягал мышцы, размялся, не вставая с дерюг, пошевелил пальцами на ногах. Сел и огляделся. Печь посреди землянки стояла безмолвной, но все еще горячей. Череп бойца, накануне оставленный ровно, лежал на боку. Верно, до поздней ночи болтали. Троицы черных зверей-оберегов нигде не было видно. Тишина, хорошо. Снаружи доносилась какая-то мелодия. Простая, нелепая, но такая манящая. Неужели птицы? Дома все птицы давно замолчали, а тут, на Буяне, поют. Вот чудеса!

Станимир поднялся, надел высохшие башмаки, отряхнулся и подошел к печи. Заглянул в устье, а там — глиняная корчага, полная каши. Не меньше крынки! А пахнет-то как! Законник поколебался, но лишь мгновение, ухватил тару за ручки и потянул на себя. Корчага оказалась тяжелой, горячей, но пальцы не жгла. В одну из ручек продета деревянная ложка. Станимир растерялся, не поверил, что кто-то ему столько каши оставил, и поискал глазами другую посуду. Ни ложек, ни кашников нигде не валялось. Только он, печь и череп безмолвный. Неужели подарок от Пеща?

Присел Станимир рядом с костяшкой, ноги скрестил и поставил корчагу промеж бедер. Запах хлебный, сливочный, терпко-сладкий, как от прелого сена. Слюнки так и потекли. Взял законник ложку крепко и погрузил ее в кашу. Густая, на молоке, что ли. Станимир зачерпнул немного и попробовал. Неужели настоящее, а не субститут с подземных ферм? Странное такое. Но вкус дивный! Законник и не заметил, как опустошил горшок наполовину, и только потом разогнулся и тяжело выдохнул. Все тело изнутри нагрелось, жизнь в нем расширилась, расправила все складочки и все загибы. Наконец-то Станимир ощутил себя цельным и здоровым. Попробовал обратиться волком, но все еще никак.

Вдруг рядом что-то заскреблось – череп очнулся. Станимир поставил его ровно и развернул к себе ликом.

– Глаза появились! – удивился законник. – Огоньки жаркие, рыжие, будто пуговки из жидкого пламени.

– А то, – ответил череп, – это мне Пещ подарил, за то, что беседовал с ним до утра.

– Спасибо, что выручил, родной, – подмигнул черепу законник, – иначе он бы меня своим трепом доконал.

– Ему тут одиноко.

– Я знаю.

– Дай каши, страсть как охота.

Станимир нахмурился, прикидывая, стоит ли тратить еду на костяшку или лучше пожадничать. Череп тем временем распахнул пасть с жадным скрипом. Лежит, ждет, глядит своими огоньками прямо в душу, немо клянчит. Станимир зачерпнул каши и вывалил ложку прямо черепу в зев. Тот закрылся, зубами застучал и странный звук издал, будто проглотил. Снова открыл, мол, еще давай.

– А ты это как? – удивился законник.

Нагнулся пониже, пытаясь разглядеть, куда каша ушла.

– Да откуда мне знать? Давай еще ложку. – нетерпеливо потребовал череп. – Жуть как скучал я по смертной еде.

– Ты что это, кашу под темечком спрятал? – не унимался законник.

– Да не знаю я! – проклацал череп сердито так, что вокруг него земляная пыль заплясала. – Ты вот знаешь, зачем тебе селезенка?

– Неа, – ответил законник, понимая, к чему клонит костяшка.

– Ну вот и я так же! Куда девается, не знаю, но кушать охота.

Наелись путники каши и принялись собираться в дорогу. Станимир подхватил свой мешок, подошел к печи и положил ладонь на беленую стенку. Закрыл глаза и беззвучно зашептал, от души, от сердца благодарность отдал, всю без остатка и без утайки. Добрые слова заструились вдоль вен и впитались в теплый камень печи. Может, еще встретимся, родной, на другом конце света.

Станимир поднял череп и хотел было сунуть его в мешок, но тот заартачился. Да что с ним такое сделалось? Неужели Пещ вместе с глазами подарил ему и частичку своего склочного нрава? А может, в нем просто стало больше воли? Затеплилась внутри костяшки усталая жизнь.

– Там у выхода Пещ и тебе подарок оставил. – сказал череп бойца, сверкая глазами.

– Зачем?

– Он же очаг, должен греть и хранить. Но ему было некого, вот и грустил. Помнишь, как уныло ты без смысла шатался в траншеях? Пещ тебя повстречал, и ты ему смысл вернул. Он тебя обогрел, защитил, накормил и спокойно ушел. За это и благодарен.

Удивленно качая головой, законник подошел к выходу и обнаружил прислоненный к стене черный ухват. Длинная жердь с широкой подковой, какими раньше шуровали посуду в печах. На вид обычный ухват, только черный, как бездна. Не блестит, не отражает. Свет будто в него проникает и пропадает навеки. Брать было боязно, но законник коснулся, и ничего не случилось. Никакого проклятия, никакой боли. Обычный ухват. Только на ощупь чудной, будто уголь. Стылый, упругий, но сажи на пальцах не оставляет. Странная штука, нелепый подарок.

– Это Щур, брат Пеща, – представил законнику череп. – Ты меня меж рогатулины приладь, чтобы я с тобой рядом гулять мог, – подсказал череп, и Станимир сделал как надо.

– Ну вот и отлично, – подмигнул законнику костяшка, – а теперь в путь!

Станимир обернулся. Печь молчала. Но тепло от прикосновения к ней еще долго держалось в ладони.

Снаружи вроде было утро. Тут на Буяне погода шальная: то ветер, то дождь, то штиль, то закат. И не поймешь по облакам, злятся они или просто тоскуют. Там, над ними, вроде бы Солнце, а может, какое другое светило. Станимир еще немного постоял, подышал и двинулся к дальнему лесу, постукивая черенком Щура о камни заросшей мостовой.

Дорога ширилась, укреплялась, стыки меж камней сужались, а форма булыжников становилась ровнее и больше. Вскоре камень жался друг к дружке ровно и плотно, размером как один, и идти стало очень комфортно. Дорога превратилась в настоящий тракт, а значит, впереди ожидала столица этого края, не меньше. На Буяне все было каким-то старым, будто из древних книжек о тех временах, когда сменялись сезоны и люди жили в дружбе с природой.

Бабушка рассказывала зябкими вечерами, плотнее кутая маленького Станимира в стеганое одеяло, что давным-давно, еще до вечных льдов, люди жили под небом и селились вширь, а не вверх. Только с наступлением долгих зим принялись строить высоченные мегалиты и сгонять туда всех, кто не хотел помирать. Многие склавины отказывались от заточений и доживали свои жизни по старинке, на природе. Под фирном и льдами вокруг родного мегалита было погребено множество поселений таких вот отчаянных гордецов. Они рубили леса, жгли костры, пока хлад их всех не побрал. Хлад. Почему бабушка так говорила? Чудное слово, может, восточное?