Наум Синдаловский – Легенды и мифы Санкт-Петербурга (страница 24)
Значение оленинского кружка очень скоро переросло значение дружеских собраний с танцами, картами и непременным обильным столом. Здесь рождались идеи, возникали проекты, создавалось общественное мнение. Это был культурный центр, в котором исподволь формировался наступивший XIX век, названный впоследствии «золотым веком» русской культуры, веком Пушкина и декабристов, «Могучей кучки» и передвижных выставок, веком Достоевского и Льва Толстого.
Александр Пушкин
Феодальное право
Сразу следует оговориться. Отечественное пушкиноведение единодушно и решительно отрицает факт, легший в основу легенды. К такому выводу литературоведческая наука пришла в результате многих десятилетий трудных поисков и счастливых находок, отчаянных схваток между оппонентами и логических умозаключений. С трудом удалось преодолеть многолетнюю инерцию общественного мышления, заклеймившего Наталью Николаевну на всех этапах всеобуча – от школьных учебников до научных монографий. Было. И это «было» пересмотру не подлежало. Науке с юридической скрупулезностью пришлось анализировать свидетельские показания давно умерших современников Пушкина, оставивших тысячи дневниковых страниц и писем, пришлось устраивать свидетелям «очные ставки» и перекрестные допросы, чтобы выявить противоречия в их показаниях, пришлось извлекать из небытия улики и факты, чтобы на Суде Истории был наконец вынесен справедливый и окончательный приговор: не БЫЛО.
Между тем не следует забывать, что великосветская сплетня, выношенная в феодально-крепостническом чреве аристократических салонов, стала достоянием Петербурга и в один прекрасный момент превратилась в довольно живучую легенду, претендующую на истину. Почва для этого оказалась благодатной.
В 1836 году до великого акта отмены крепостного права оставалась еще целая четверть века. Крепостническая Россия во главе с главным помещиком – царем, поигрывая в просвещенность и демократию в великокняжеских дворцах и особняках знати, цепко держалась за средневековые правила в отношениях с низшими сословиями. Одним из таких атавизмов было пресловутое право первой ночи, довольно широко распространенное в дворянско-помещичьей практике. Не брезговали этим и высшие сановники. Феодальная мораль позволяла чуть ли не бравировать этим. При необходимости это становилось орудием против неугодных.
В злосчастном пасквиле, полученном Пушкиным, фигурировал «великий магистр ордена рогоносцев». Весь Петербург знал, что им слыл Нарышкин, чья жена в свое время чуть ли не официально считалась любовницей Александра I. Таким простым и откровенным способом авторы пасквиля намекали на связь Николая I и Натальи Николаевны. В это верили. Ужас пушкинской трагедии в том и состоял, что верили даже лучшие друзья. Вероятно, как предполагает С. Абрамович, в основе этой веры лежали какие-то реальные факты. П. В. Нащокин рассказывал о том, что царь «как офицеришка ухаживал за его [Пушкина] женой. По утрам проезжает несколько раз мимо ее окон…» и т. д. М. А. Корф записывает в своем дневнике, что «Пушкина принадлежит к числу тех привилегированных молодых женщин, которых государь удостаивает иногда посещением». Все было очень и очень сложно.
Чаще всего в аристократических кругах рождались сплетни. Легенды рождались в кругах демократических. В том числе и приведенная выше. В ней, как справедливо заметила С. Абрамович, «трагический конфликт поэта с царем получил наивно-прямолинейное объяснение».
В поисках смерти
А эта легенда – одна из попыток объяснить трагедию 1837 года. На чем она основана? С одной стороны, еще в 1834 году Пушкин воскликнул: «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит», что при желании легко расценить как жизненную программу, тем более что есть доказательство: в августе 1836 года, за пять месяцев до страшного конца, был написан «Памятник». И не просто написан, а написан и убран в стол, спрятан как завещание оставшимся в живых. Да и за пять ли месяцев? Анонимное письмо Пушкин получил 4 ноября и в тот же день послал вызов Дантесу. Значит, «Памятник» написан буквально перед смертью, в возможность которой Пушкин верил. Просто судьбе было угодно продлить муки поэта еще на три месяца.
Если к этому присовокупить унизительное общественное положение поэта в качестве камер-юнкера – положение, которое болезненно тяготило Пушкина; семейную драму, из которой, снедаемый любовью и ревностью одновременно, он не находил выхода, то все действительно говорило в пользу популярной в свое время легенды.
С другой стороны, в том же 1834 году, когда, как может показаться, был подведен итог и сделан вывод: «Пора, мой друг, пора!..», Пушкин пишет своей жене: «Хорошо, коли проживу я лет еще 25; а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что ты будешь делать и что скажет Машка, а в особенности Сашка».
Он не собирался умирать. Любящий муж, многодетный отец, человек с обостренным чувством долга, полный творческих планов и художественных замыслов, не мог так легко и просто рассчитаться с жизнью. «Современник» еще не стал властителем дум, еще не была написана «История Петра Великого». Не закончена подготовка издания «Слова о полку Игореве» с комментариями, еще не выросли дети, не улажены денежные дела. Работы на земле было много.
Да и сама дуэль не обязательно предполагала смертельный исход, хотя, как уже говорилось, Пушкин не исключал этого. Мало ли поединков было у него раньше. На дуэль он шел, чтобы покарать того, кто дерзнул посягнуть на честь его жены, на его честь как Поэта и Человека.
Кольчуга Дантеса
Это одна из позднейших легенд о Пушкине, которую сообщил Вл. Сайтанов, и он же развенчал ее в примечаниях к вересаевской хронике «Пушкин в жизни».
Легенда сошла со страниц публикации специалиста по судебной медицине В. Сафонова, который пытался доказать, что, так как пуговицы на кавалергардском мундире располагались в один ряд и не могли находиться там, куда попала пуля, то отрикошетить она могла только от некоего защитного приспособления, находившегося под мундиром. Уже после того, как легенда, попав на благодатную почву всеобщей заинтересованности, широко и повсеместно распространилась, ее решительно опровергли пушкинисты. Они утверждали, что «нет никаких оснований полагать, что на Дантесе было надето какое-то пулезащитное устройство». Действительно, ко времени описываемых событий прошло уже два века, как кольчуги вышли из употребления, никаких пуленепробиваемых жилетов в России не существовало, да и надеть его под плотно пригнанный гвардейский мундир было бы просто невозможно. Что же касается пуговиц, то на зимнем кавалергардском мундире они располагались не в один, как полагал Сафонов, а в два ряда, и та, что спасла жизнь убийце Пушкина, была на соответствующем месте.
И, наконец, самое главное. Обычаи и нравы первой половины XIX века, кодекс офицерской чести, дворянский этикет, позор разоблачения, страх быть подвергнутым остракизму и изгнанным из общества исключали всякое плутовство в дуэльных делах. Правила дуэли соблюдались исключительно добросовестно и честно.
На предсказуемость или непредсказуемость рокового исхода в условиях XIX века более влияли преддуэльные, нежели дуэльные обстоятельства. В деле Пушкина именно так и случилось.
Заговор иностранцев
Такая знакомая российская ситуация – во всем виноваты иностранцы. Дантес, у которого было три отечества: Франция – по рождению, Голландия – по приемному отцу и Россия – по месту службы; голландский посланник Геккерн; лейб-медик Николая I немец Арендт в глазах народа были тайными исполнителями хорошо организованного заговора. Даже фамилия секунданта Пушкина – Данзас – могла вызывать подозрение. Доктор Станислав Моравский вспоминает, что «все население Петербурга, а в особенности чернь и мужичье, волнуясь, как в конвульсиях, страстно жаждала отомстить Дантесу… расправиться даже с хирургами, которые лечили Пушкина».
Они были недалеки от истины. Заговор против поэта был. Только «черни» и «мужичью» было невдомек, что для этого вовсе не нужна была заграница. Достаточно было своих доморощенных великосветских негодяев и высокородных подонков. Волею провидения иностранцы – Дантес и Геккерн – оказались исполнителями их преступной воли.
Вызов Мицкевича