Наум Синдаловский – Легенды и мифы Санкт-Петербурга (страница 25)

Впервые польский поэт Адам Мицкевич, высланный из Польши за участие в молодежном движении, приехал в Россию в 1824 году. В Петербурге ему должны были определить место дальнейшей службы в глубинных районах страны. В ожидании своей участи Мицкевич сближается с Жуковским, Вяземским, Дельвигом и особенно с Пушкиным, которого ценил необыкновенно высоко. Мицкевич надолго оказывается в центре петербургской литературной жизни. Его с удовольствием принимают, с наслаждением слушают его мастерские импровизации, буквально забрасывают переводами его стихов на русский язык. Его признают, вселяют в него надежды и уверенность. Как заметил впоследствии о Мицкевиче в одном из писем своему польскому корреспонденту петербургский поэт Иван Козлов: «Взяли мы его у вас сильным, а возвращаем могучим». Это было похоже на правду. Не закончив университетского курса в Вильно, Мицкевич завершил образование в петербургских салонах.

Но отношение Мицкевича к Петербургу было последовательно отрицательным. В Петербурге он видел столицу государства, поработившего его родину и унизившего его народ. И никакие литературные симпатии не могли изменить этого взгляда:

… Рим создан человеческой рукою, Венеция богами создана, Но каждый согласился бы со мною, Что Петербург построил сатана.

или:

Все скучной поражает прямотой, В самих домах военный виден строй.

И хотя Мицкевич хорошо понимал различие между народом и государством, между государством и его правительством, свою неприязнь к Петербургу ему так и не удалось преодолеть. Еще более она углубилась после жестокого подавления польского восстания 1830 года. Наспех прочитанное и неверно понятое пушкинское стихотворение «Клеветникам России» Мицкевич расценил как предательство. В это время он уже жил за границей, оставил литературное творчество и занимался политикой. С Пушкиным он больше не встречался.

Однако на протяжении всей своей жизни Мицкевич сохранил искренне восторженное отношение к великому русскому поэту. Об этом свидетельствуют его воспоминания, в интонациях которых легко уловить благодарность судьбе за то, что она надолго и близко свела его с Пушкиным. В этом контексте легендарный вызов польского поэта Дантесу вполне мог иметь место.

Часы с портретом

Однажды в московский Исторический музей пришел какой-то человек и предложил приобрести у него золотые мужские часы с вензелем Николая I. Запросил этот человек за часы две тысячи рублей. На вопрос: «Почему он их так дорого ценит, когда такие часы с императорским вензелем не редкость?» – незнакомец сказал, что эти часы особенные. Он открыл заднюю крышку: на внутренней стороне второй крышки была миниатюра – портрет Натальи Николаевны Пушкиной. По словам этого человека, дед его служил камердинером при Николае Павловиче; часы эти находились постоянно на письменном столе царя; дед знал их секрет и, когда Николай I умер, взял эти часы, «чтобы не было неловкости в семье». Часы почему-то не были приобретены Историческим музеем. И так и ушел этот человек с часами, и имя его осталось неизвестным.

Уже говорилось о постоянных попытках гальванизировать историю взаимоотношений Натальи Николаевны с императором. Все они имели целью как при жизни героев этой русской драмы, так и посмертно опорочить образ Натальи Николаевны, воспетый, к счастью, самим Пушкиным, взвалив на нее всю вину за происходившее и тем самым упростив до уровня мелодрамы глубочайшую суть случившегося. В этом контексте все герои из государственных деятелей вдруг превращались в частных лиц, судьбы которых в равной степени достойны жалости, как и судьба самого Пушкина. И одна только мысль, что такой исход вероятен, заставляет обращаться к любой легенде подобного рода затем, чтобы попытаться отказать ей в праве на истину.

Неофициальные названия и имена

Питер

Так в просторечии петербуржцы называют свой город.

Сложное и противоречивое отношение петербуржцев к своему городу на протяжении всей его истории пытались выразить многие русские писатели. Карамзин: «Узрим ли мы еще одну блестящую ошибку Петра Великого? Разумею основание новой столицы на северном крае государства, среди зыбей болотных…» Пушкин: «Город пышный, город бедный, дух неволи, стройный вид…» Герцен: «В судьбе Петербурга есть что-то трагическое, мрачное и величественное». Блок: «Петербург – самый страшный, зовущий и молодящий кровь из европейских городов». Бурьянов (автор одного из дореволюционных путеводителей по Петербургу): «Природа ничего не дала ему, искусство все должно было завоевывать».

Эти двойственные чувства отразились и на отношении к имени города. Официальное наименование Санкт-Петербург уже с XVIII века уживалось с более демократическим Петроград. Впервые его так назвал Г. Р. Державин и затем К. Н. Батюшков, К. Ф. Рылеев, Е. А. Баратынский и А. С. Пушкин. Достаточно вспомнить его строки из «Медного всадника»:

Над омраченным Петроградом Дышал ноябрь осенним хладом.

С одной стороны – обиходное Петербург (без официальной приставки Санкт-), с другой – не менее обиходное, особенно на рубеже XIX—ХХ веков – Питер. Каждое из названий несло в себе ярко выраженные сословные признаки, о которых с тонкой иронией писал Леонид Борисов в повести «Волшебник из Гель-Гью»: «Был поздний холодный вечер <…> Питеряне в этот час ужинали, петербуржцы сидели в театрах, жители Санкт-Петербурга собирались на балы и рауты». И в любом из этих названий отчетливо звучит имя Петра, а в самом городе все напоминает о нем. Или, как образно писал журнал «Иллюстрация» еще в 1846 году: «В Петербурге куда ни пойдешь, везде встретишься с Петром Великим».

Когда в 1914 году началась война с Германией, совершенно естественным для петербуржцев было переименование столицы в Петроград.

Старо-Невский

Так называют часть Невского проспекта от площади Восстания до Александро-Невской лавры.

Говоря о Невском проспекте, этой «всеобщей коммуникации Петербурга», мы обычно имеем в виду лишь его часть, от Адмиралтейства до площади Восстания. Далее проспект, несколько изменяя направление, продолжается, сохраняя свое единое название, вплоть до Надвратной церкви при въезде в Александро-Невскую лавру. Эту, менее респектабельную, часть проспекта петербуржцы, с едва заметным оттенком некоторой терпимости к патриархальному равновесию и ветхозаветной устойчивости, привычно называют Старо-Невским. Как возникло это название?

Трассу будущего Невского проспекта начали прокладывать одновременно с разных сторон и строители Адмиралтейства, и монахи Александро-Невского монастыря. Соединиться предполагалось на старой Новгородской дороге в районе будущей Знаменской (ныне Восстания) площади.

К 1718 году дорога к монастырю была в основном закончена. Заинтересованные в прихожанах монастырские служащие постоянно ее благоустраивали, а в 1733 году начали прокладывать другую, более короткую и удобную дорогу по трассе современных Гончарной и Тележной улиц. Ее назвали «вновь проложенной перспективой к Невскому монастырю». А за старым участком в народе укоренилось название «старой перспективы» или проще – Старо-Невского проспекта.

Вплоть до последней трети XIX века Старо-Невский оставался провинциальным предместьем с одноэтажной, редко двухэтажной, деревянной застройкой. На рубеже XIX—ХХ веков началось массовое строительство доходных домов, конторских зданий, промышленных предприятий и общежитий на огромной территории от Александро-Невской лавры до Литовского канала. На Старо-Невском строили такие крупнейшие зодчие Петербурга, как П. Ю. Сюзор (дом № 170), А. Л. Лишневский (дом № 141), А. С. Хренов (дома № 140, 176) и многие другие.

Площадь Восстания

Это была типичная улица капиталистического города. Лишь в конце проспекта чудом сохранились два одноэтажных дома, построенных в конце XVIII века И. Е. Старовым.

Только эти памятники рядовой застройки Петербурга помогают представить характер Старо-Невского проспекта в далеком прошлом.

«Вшивая биржа»

Так в XVIII веке называли перекресток Невского и Литейного проспектов.

На заре своего существования Петербург был каторгой, куда ссылали на принудительные работы беглых солдат и крепостных, высылали на постоянное место жительства бродяг, не имеющих родства. Но постепенно он становился центром притяжения такого огромного количества добровольно ищущих заработка, какого не знал ни один город государства. Предложение определялось спросом. Петербургу требовались каменщики и портные, часовщики и кучера, булочники и дворники, чернорабочие и мастеровые, прислуга и просто дворовые люди. Этот постоянный и ненасытный спрос удовлетворялся крестьянами, которых смертельная нужда и необходимость внести оброк гнали с насиженных мест в город.

Поиск работы начинался с обязательной регистрации в полицейской Конторе адресов, где прибывшие получали временный вид на жительство и адреса петербургских бирж. Их было несколько. Плотники и каменщики предлагали себя на Сенной площади, кухарки терпеливо ожидали будущих хозяев на Никольском рынке под специально построенными навесами, лакеи и садовники – у Синего моста. Особую категорию составляли поденщики, не имевшие специальности и бравшиеся за любой труд. Их можно было нанять на «Вшивой бирже» – перекрестке Невского проспекта, там, где он, утратив свой великосветский блеск, превращался в обыкновенную грязную улицу, и Литейного проспекта, в XVIII веке шедшего от Владимирской площади до главного входа в Литейный двор на берегу Невы.