Нацумэ Сосэки – Осенний ветер. Повесть (страница 2)

Он трижды уходил не потому, что любил попадать в безвыходные положения. И уж тем более не затем, чтобы обрекать ни в чём не повинную жену на страдания. Просто мир не принимал его – что поделаешь? Если мир не принимает, почему бы не попытаться заставить его принять? Потому что в тот миг, когда он попытался бы, Дойя перестал бы существовать. Он был уверен, что как личность стоит выше толпы. И чем выше над ней, тем больше его долг – вести низших за собой. Сознательно опускаться ниже, получив образование, – всё равно что зарыть сокровища, добытые этим знанием, под полом. Если не делиться своей личностью с другими, все усилия, потраченные на её становление, окажутся напрасными – как если бы её и не было.

Преподавая английский, историю, иногда даже этику, он учил искусствам, накопленным в процессе воспитания личности. Если бы он учился лишь ради них, достаточно было бы открывать книгу в классе. Листать тома, чтобы заработать на хлеб, – в теории то же самое, что канатоходцу ходить по канату, а фокуснику – крутить тарелки. Но учёба – не канатоходство и не тарелки. Искусства – второстепенны. Цель – становление человека. Цель – воспитать стойкого мужа, различающего большое и малое, знающего меру важности, ясно видящего добро и зло, понимающего границы между ними, безошибочно судящего о мудрости и глупости, истине и лжи, правде и кривде.

Так думал Дойя. Потому, не считая зазорным продавать искусства для пропитания, он глубоко презирал отступление от основ познания. Если мир не принимал его за приверженность этим основам – он не чувствовал ни стыда, ни слабости. Оскорбления вроде «упрямого глупца» оставались для него столь же непонятными, как если бы их разглядывали под лупой на ладони в летний день.

Трижды становился он учителем – и трижды был гоним. После каждого изгнания он считал, что совершил нечто более великое, чем получение докторской степени. Доктор, возможно, и велик – но это всего лишь звание за искусство. Немногим лучше, чем когда богач жертвует на строительство корабля и получает младший пятый ранг. Дойя же был изгоняем за то, что был слишком высок. «Праведник – благороднейшее из творений Господа», – говорил западный поэт. «Хранящий истину дороже богов», – повторял про себя Дойя после каждого изгнания. Вот только жена ни разу не слышала этих слов от него. Да и услышав – не поняла бы.

Не понимая, она роптала на мужа ещё до того, как им грозила голодная смерть. Не то чтобы Дойя не сочувствовал недовольной супруге. Просто, в отличие от обычных мужей, он не менял свой путь ради её благосклонности.

Мир называет его просто «человеком». Женись – и станешь «мужем». Общайся – и станешь «другом». Веди за собой – и станешь «старшим братом», следуй за другим – и станешь «младшим». В обществе можешь стать «просветителем». В школе – непременно «учителем». Но называют просто «человеком». Если мир удовлетворяется этим – он прост. Жена живёт в этом простом мире. В её мире нет Дойя-учёного, Дойя-идеалиста, уж тем более Дойя, хранящего истину и противостоящего толпе. То, что муж теряет репутацию везде, куда ни ступит, она приписывает его некомпетентности. А то, что он бросает работу за работой – его собственным прихотям.

После трёх таких «прихотей» и возвращения в Токио Дойя заявил, что больше не поедет в провинцию. И признался жене, что больше не будет преподавать. Разочаровавшись в школах, он понял: чтобы исправить разочаровавшее его общество, нужно взяться за перо. До сих пор он считал, что, куда бы ни забросила его судьба и чем бы ни занимался, стоит лишь ему оставаться прямым – и всё кривое сломается, как сухие стебли.

«Я не жажду славы. Не стремлюсь к авторитету. Достаточно лишь силой своей личности открыть глаза молодёжи, формирующей будущую нацию, и показать им на собственном примере, как выбирать между добром и злом», – так он думал и более шести лет действовал соответственно – чтобы в итоге потерпеть полное поражение.

«Нет в мире недобрых людей», – гласит пословица. Поспешно предположив, что сочувствие собирается там, где есть правда, высота и понимание сути вещей, он год за годом, раз за разом ждал – и вся его жизнь оказалась ошибкой. Мир не столь возвышен, не столь проницателен, как он думал. Сочувствие – лишь тень, следующая за сильными и богатыми.

Не поняв этого, Дойя одним прыжком ринулся в провинцию – словно спешил построить прочный дом на неподготовленной земле. Едва начав – тут же сталкивался с ветрами и дождями, разрушавшими всё. Пока не выровняешь землю, не укротишь стихии – не будет покоя. А сделать мир пригодным для жизни – задача истинных мужей.

Тому, у кого нет ни денег, ни влияния, но кто стремится к делу, достойному истинного мужа, не обойтись без пера. Не обойтись без помощи языка. Не обойтись без выжимания из мозгов мудрости для блага других. Мозги высохнут, язык воспалится, перья будут ломаться один за другим – а если мир не внемлет, на этом всё и закончится.

Но даже истинный муж не может трудиться без пищи. Пусть он сам готов терпеть голод – но едва ли жена согласится на такое. В её глазах муж, неспособный обеспечить её, – преступник.

Весной этого года, приехав в Токио и остановившись в дешёвой гостинице в районе Сиба, Дойя и его жена завели такой разговор:

– Вы говорите, бросите преподавание. А чем тогда будете заниматься?

– Пока ничего конкретного. Но как-нибудь устроимся.

– «Как-нибудь устроимся» – это же всё равно что ловить облака!

– Ну да. Не то чтобы у меня был чёткий план.

– Как можно быть таким беспечным! Вам-то хорошо – вы мужчина. Но попробуйте поставить себя на моё место…

– Я же сказал: больше не поеду в провинцию и не буду учителем.

– Решайте, как знаете. Но если не будет жалованья – что тогда?

– Если не будет жалованья – будут другие деньги. И ладно.

– «Другие деньги»? Конечно, ладно…

– Ну и хорошо.

– «Хорошо»? То есть у вас уже есть деньги?

– Ну… Думаю, будут.

– Каким образом?

– Пока обдумываю. Нельзя же сразу всё решить.

– Вот поэтому я и беспокоюсь. Мало сказать «остаёмся в Токио» – надо же и подумать, как жить!

– Ты слишком много беспокоишься – это плохо.

– Ещё бы не беспокоиться! Везде, куда ни поедете, вы не уживаетесь и бросаете работу. Если я слишком беспокойная – то вы уж слишком вспыльчивый!

– Может, и так. Но моя вспыльчивость… Ладно, неважно. Как-нибудь прокормимся в Токио.

– Может, сходить к вашему брату и попросить помощи?

– Хм, можно. Но он не из тех, кто станет о ком-то заботиться.

– Вот потому-то у вас всё и плохо – вы всё решаете сами! А вчера он ведь так тепло обо всём расспрашивал.

– Вчера? Да, он говорил о помощи…

– Разве это плохо?

– Плохо. Говорить-то он хорошо умеет… Но не стоит на него полагаться.

– Почему?

– Поймёшь со временем.

– Тогда может к друзьям обратиться? С завтрашнего дня начать искать работу?

– Какие у меня друзья? Однокурсники все разъехались.

– А Адачи, что каждый год присылает новогодние открытки? Он ведь в столице и прекрасно устроился.

– Адачи? Да, он профессор.

– Вот видите! Вам бы только важничать – потому люди вас и недолюбливают. «Профессор» – разве не прекрасно быть университетским преподавателем?

– Думаешь? Ну ладно, схожу к Адачи, попрошу. Но если удастся заработать денег иначе – к нему идти не обязательно.

– Опять за своё! Ну и упрямый же вы!

– Да, я очень упрям.

II

Осеннее солнце, приближаясь к зениту, казалось, пронизывало даже череп сквозь шляпу, наполняя голову каким-то ощущением ясности. Все свободные скамейки в парке были, разумеется, заняты – ведь они и были для этого созданы. Такаянаги уже третий раз обходил Хибия в поисках свободного местечка. Не найдя после трёх кругов ни одной скамьи, которая бы любезно приняла его, он направился к главным воротам. В этот момент с противоположной стороны в парк быстрым шагом вошёл молодой человек его лет и окликнул:

– Эй!

– Эй! – так же непринуждённо ответил Такаянаги.

– Где ты пропадал? – спросил юноша.

– Вот кругами хожу, хотел присесть, но всё занято. Ничего не поделаешь – свободные места всегда расхватывают первыми. Народ нынче прозорлив, – ответил Такаянаги.

– Погода хорошая, вот и народу много. Эй, взгляни-ка на ту женщину – она обходит бамбуковую рощицу и направляется к фонтану.

– Какую?.. Ту, в кимоно? Ты её знаешь?

– Да нет.

– Тогда зачем на неё смотреть?

– Цвет кимоно.

– Что-то очень нарядное.

– На фоне бамбука этот цвет выглядит особенно ярко. И только в такое прозрачное осеннее солнце он раскрывается полностью.

– Ты так думаешь?

– «Ты так думаешь?» – передразнил его собеседник. – Разве ты не чувствуешь того же?

– Не особенно. Хотя красиво – это да.

– Одной красоты мало. Ты же собираешься стать писателем, верно?

– Ну да.