Нацумэ Сосэки – Осенний ветер. Повесть (страница 1)
Осенний ветер
Повесть
Нацумэ Сосэки
© Нацумэ Сосэки, 2025
© Pavel Sokolov, перевод, 2025
ISBN 978-5-0067-6809-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Предисловие переводчика
В мире, где ветер перемен сметает устоявшиеся порядки, а человеческие души колеблются между традицией и новизной, Нацумэ Сосэки разворачивает тонкую психологическую драму. «Осенний ветер» (1907) – это не просто история о молодых интеллигентах эпохи Мэйдзи, но глубокое исследование одиночества, отчуждения и мучительного поиска себя в стремительно меняющемся обществе.
Главный герой, Дойя-сэнсэй, – человек, отвернувшийся от мира, презирающий его фальшь, но при этом не находящий в себе сил для подлинного бунта. Его внутренний конфликт, размышления о долге, любви и свободе становятся зеркалом, в котором отражаются противоречия той бурной эпохи. Сосэки, с присущим ему мастерством, показывает, как социальные условности давят на личность, а попытки сохранить духовную независимость оборачиваются новыми формами порабощения.
Эта книга стала первой, которую классик написал после ухода с профессорской должности в Токийском университете. Метания главного героя, бросившего преподавание, – это во многом чувства самого Нацумэ Сосэки. При этом многие критики считают, что это одно из самых моралистических и добрых произведений автора.
«Осенний ветер» – это не только повесть о японском обществе начала XX века, но и вневременное произведение о вечном стремлении человека к гармонии, которую так трудно обрести в мире, где всё преходяще, как осенний ветер.
Пусть каждый читатель найдет в этой книге что-то своё – будь то горькая правда о человеческой природе или тихая надежда на то, что даже в самых тёмных душах теплится свет.
I
Сираи Дойя – литератор.
Окончив университет восемь лет назад, он сменил два-три провинциальных училища, а прошлой весной беззаботно вернулся в Токио. «Сменил» – слово, подходящее для странствующего актёра, а «беззаботно» можно понять и как «не заботясь о мнении Сораи». Применимость этих определений к поступкам Дойя – ручаться не берётся даже автор. Если ухватиться за конец запутанной веревки, перед глазами окажется всего лишь прядь. Но за этой единственной прядью могут скрываться десятки, двадцать слоёв переплетённых причин. Даже когда дикие гуси улетают на север, а ласточки возвращаются на юг, у самих птиц наверняка найдётся достойное объяснение.
Первым местом его назначения был где-то в Этиго. Этиго славится нефтью. В нескольких кварталах от школы, где он преподавал, находилась крупная нефтяная компания. Более чем на две трети благополучие городка зависело от этой фирмы. Для местных жителей она значила куда больше, чем несколько средних школ. Чиновники предприятия были джентльменами – в том смысле, что обладали деньгами. Учителя же, будучи бедны, казались людям низшими созданиями. Когда эти последние сталкивались с толстосумами-нефтяниками, исход был очевиден для всех. Однажды на собрании Дойя выступил с речью на тему «Деньги и нравственность», где объяснил, почему богатство и добродетель не всегда идут рука об руку, и в скрытой форме осудил высокомерие бонз из компании, а также пагубную склонность молодёжи слепо поклоняться «всемогущему золоту и серебру» без собственных убеждений.
Боссы-нефтяники назвали его наглецом. Местная газета написала, что бездарный учитель изливает высокомерные жалобы. Даже коллеги сочли его поступок глупостью, ставящей под угрозу положение всей школы. Директор объяснил ему отношения между городом и компанией и увещевал, что спровоцировать бурю на ровном месте – не лучшая тактика. Даже ученики, на которых Дойя возлагал последние надежды, услышав мнение родителей, стали называть его глупым преподом, не знающим своего места. И Дойя беззаботно покинул Этиго.
Следующей остановкой стал Кюсю. Если исключить северную часть с её промышленностью, Кюсю – чистый лист. Тот, кто не вдыхает чёрный воздух, пропитанным угольной пылью, не считается человеком. У того, кто выставляет бледное лицо из-под потрёпанного пиджака и толкует о «таком-то мире», «таком-то обществе» или «будущих гражданах», не производя ничего, что можно было бы обменять хотя бы на одну монету, нет права на существование. Если таких существ и терпят, то лишь по милости дельцов. Откуда берутся те жалкие бумажки, что позволяют болтливым учёным и учителям, словно фонографы, влачить жалкое существование? Миллиарды богатств сыплются, как пыль, стоит лишь хлопнуть в ладоши, а эти учёные, литераторы и прочие учителя довольствуются тем, что слизывают последние крупицы.
Порицать деньги, живя за их счёт, – всё равно что оскорблять родителей, давших тебе жизнь. Если презираешь дельцов, создающих эти капиталы, – попробуй прожить без них! Смог бы умереть? Или сдался бы, не сумев? «Давай проверим», – сказали ему, вышвырнув за порог. И Дойя снова беззаботно покинул Кюсю.
В третий раз он оказался в глуши региона Тюгоку. Нравы здесь не были столь воинственно меркантильными. Но местные жители безмерно важничали, называя уроженцев других префектур «иностранцами». Если бы только называли! Но они ещё и пускали в ход всевозможные уловки, чтобы подчинить этих «иностранцев». На банкетах – подтрунивали, на собраниях – язвили, в газетах – писали колкости, подстрекали учеников дразнить. И всё это без всякой причины – просто потому, что «иностранцы» не желали ассимилироваться.
Ассимиляция, конечно, важный элемент общества. Французский учёный Габриель Тард даже утверждал, что общество – это подражание. Возможно, ассимиляция и вправду важна. И Дойя понимал её важность – более того, получив высшее образование и обладая широким взглядом на социум, он ценил его пользу больше, чем обыватели. Вопрос лишь в том, вливаться ли в высшее или в низшее общество. Слепая ассимиляция без понимания этого вопроса бесполезна для мира и недостойна для личности.
Однажды школу посетил бывший даймё. Бывший даймё – это господин, аристократ. Для местных – почти божество. Когда это божество вошло в класс Дойя, тот не обратил внимания и продолжил урок. Божество, разумеется, тоже не соизволило поздороваться. После этого начались осложнения.
Класс – священное место. Учитель, стоящий за кафедрой, подобен самураю, облачённому в доспехи на поле битвы. Никакой аристократ или бывший даймё не вправе прерывать урок – такова была позиция Дойя. Из-за этой позиции он снова беззаботно покинул место службы. Говорят, на прощание местные жители в глаза называли его упрямым глупцом. А он, слыша эти насмешки и оскорбления, всё так же беззаботно ушёл.
Трижды беззаботно покидая школы, Дойя беззаботно вернулся в столицу – и не подавал признаков движения. Токио – самое трудное для жизни место в Японии. Даже с провинциальным жалованьем прожить здесь непросто. А уж бросить преподавание и остаться с пустыми руками – это, если не считать стояния на столбе, метод, не заслуживающий похвалы.
У Дойя есть жена. Раз есть супруга – есть и обязанность её содержать. Можно смириться с собственным голоданием, но оставлять жену без куска хлеба – не выход. Да и задолго до трудных времен жена уже начала роптать.
Когда он впервые покинул Этиго, он объяснил супруге всю ситуацию. Тогда она сказала: «Вы совершенно правы», – и тут же начала усердно собирать вещи. Когда он уходил из Кюсю, тоже рассказал ей всё. На этот раз та лишь пробормотала: «Опять?» – и больше не раскрывала рта. А покидая Тюгоку, уже встретила его наставительными словами: «С вашим упрямством вам нигде не угнездиться». За семь лет три скитания – и с каждым разом жена всё больше отдалялась от него.
Отдалялась ли она из-за скитаний или из-за потери доходов? Что, если бы с каждым переездом жалованье росло? Продолжала бы она бормотать: «С вашим упрямством…»? Стань он доктором или профессором – повторяла бы она ту же фразу? Узнать её мысли можно было только спросив.
Если бы жена, услышав, как пустое имя её мужа-доктора или профессора пустым эхом разносится по свету, вдруг изменила своё отношение, то её нельзя было бы назвать его истинной спутницей. Супруга, меняющая оценку мужа в зависимости от того, как мир обращается с ним утром и вечером, – такая же, как все. Ничем не отличающаяся от той, что была до замужества, до того, как узнала его имя. А значит, для мужа она – чужая. Если в понимании супруга она не изменилась с момента свадьбы – значит, в этом отношении она и не жена вовсе.
Мир полон таких «не-жён». Думал ли Дойя, что его спутница – из их числа? Осознать, что тебя не принимает мир – тяжело, но ещё тяжелее понять, что даже жена, живущая с тобой бок о бок, тебя не понимает.
Мир полон таких жён, говорил я. И, несмотря на это, все живут в согласии. Тем, кому везёт, нет нужды разбирать женскую психологию до такой степени. Изучать эпидермис нужно лишь когда болеешь кожной болезнью. Разглядывать грязь под микроскопом, будучи здоровым, – всё равно что искать повод махать ложкой для удобрений. Но когда удача изменяет и судьба стремительно катится в пропасть, даже между мужем и женой возникает напряжение. Рвутся и родственные узы. Понимаешь, что прекрасное – лишь тонкая плёнка, прикрывающая кровь. Насколько это понял Дойя – неизвестно.