Нати Смольникова – Венец Арканты (страница 9)

— Я заберу его сама.

— Попробуй.

Она шагнула к постаменту, но в тот миг мир взорвался. Золотая магия хлестнула по площадке, и Николетта почувствовала, как её собственная сила отвечает. Не сопротивляясь, а сплетаясь, создавая вихрь, который закружил их обоих. Материя и жизнь столкнулись и не оттолкнулись... Они слились, затягивая в бешеном танце, от которого у неё перехватило дыхание.

— Чувствуешь? — крикнул Морган. В его голосе звучало торжество. — Мы созданы друг для друга, Николетта! Твоя магия жаждет моей так же, как моя — твоей! О-о-о! Это будет великолепно! Думаю, в постели я узнаю о тебе очень много интересного, моя дорогая. Возможно, я даже откажусь от других женщин.

Её тело рванулось, жалкое подобие попытки разорвать оковы безумия, но магия, источник её силы, не подчинялась. Внутри неё серебристый свет, сущность её рода, пел, маниакально тянулся к золоту, и это было невыносимо. Она ненавидела себя за это влечение, ненавидела магию, ненавидела предательское тело, которое шло против воли разума.

— Отпусти! — вырвалось криком, и в этом звуке заключилась такая ярость, что даже вихрь вокруг нее содрогнулся.

— Отпустить? — его смех, резкий и ледяной, разорвал воздух. — Нет, дорогая. Я только начал. Броня Серебристого Дома вот-вот растает. Если бы не она, я бы уже давно распластал тебя под собой. И брал бы каждую минуту, пока ты не признаешь мою власть над собой.

Он щёлкнул пальцами. Из воздуха, словно живые, возникли золотые цепи, сотканные из чистейшей материи, и сомкнулись вокруг её запястий, лодыжек, шеи. Она пыталась вырваться, но это было тщетно. Цепи были не просто магическими, они были реальны, воплощены в жизнь той силой, что Морган, Аур, каждый из Золотого Дома, вложили в этот мир.

— Ты — моя пленница навечно, Николетта, — злобно пророкотал Морган, приближаясь. — Или станешь моей парой. Выбирай.

— Никогда, — прошептала она. Голос был едва слышен, от понимания его ужасающей правды.

— Не спеши, — он коснулся её разбитой губы. Николетта отшатнулась, но цепи держали крепко. — Я подожду. Я умею ждать. И я знаю, что придёшь ко мне сама. Твоё тело уже желает. Твоя магия уже тянется. Осталось лишь сломить твою гордость.

Он наклонился, его губы почти коснулись её, но в последний миг Морган отстранился.

— Знаешь, что самое страшное в Чёрных землях? — прошептал он, словно делясь сокровенной тайной. — Там нет магии. Нет сил. Только ты. И пустота. Я построил для тебя комнату из камня, который добывают там. Будешь сидеть в ней, думать, вспоминать. Вспоминать, как твоя магия тянулась к моей. Как твоё тело дрожало, когда я был рядом. И ты поймёшь, что бороться бессмысленно.

Снова раздался щёлчок пальцев. Магия Золотого Дома мгновенно поглотила её.

Николетта очнулась в комнате, больше напоминающей гробницу. Стены, пол, потолок — всё было из чёрного камня, того самого, что добывали в Чёрных землях, где умирала всякая магия. Камень был гладким, отполированным до зеркального блеска, и отражал её собственное лицо — бледное, с опухшей губой, с волосами, слипшимися от запекшейся крови и солёных слёз.

Комната была большой, но казалась удушающе тесной. Стены давили, поглощали тусклый, болезненно-жёлтый свет, что с трудом пробивался из единственного источника, вделанного в потолок. Свет не грел, не освещал, лишь подчёркивал мёртвую пустоту.

В центре комнаты стояла кровать. Огромная, из чёрного бархата, расшитого золотыми нитями, что в этом безжизненном свете казались извивающимися змеями. Шёлковое постельное бельё было угольно-чёрным, холодным на ощупь.

Рядом стоял столик из того же камня, на нём кувшин с водой и кусок хлеба. Всё остальное – пустота. Ни окон, ни дверей, которые можно было бы открыть. Только чёрные стены, отражающие её собственное, искажённое страхом лицо.

— Пуш? — позвала Николетта, но голос прозвучал глухо, словно эхо в пустом колодце.

Никто не ответил. Пуш исчез. Она была одна.

Николетта медленно подошла к стене, провела рукой по холодному, податливому камню. Он был живым, она чувствовала это. Он дышал, пульсировал, впитывал в себя её силу, её тепло, её жизнь. Магия внутри неё замерла, свернулась, спряталась, не в силах противостоять этой древней, ненавидящей всё живое пустоте.

Она опустилась на кровать, чувствуя, как холодный шёлк обжигает кожу, и закрыла глаза. В голове билась одна навязчивая мысль: она должна выбраться. Должна найти способ. Должна выжить.

ГЛАВА 6. КРОВЬ, НЕ ВОДА

Чёрный камень не пропускал магию. Не пропускал свет. Не пропускал надежду. Николетта сидела на краю огромной кровати, обхватив колени руками, и смотрела на своё отражение в полированной стене. Та, кто смотрела на неё оттуда, была бледной, с разбитой губой, с тёмными кругами под глазами, с волосами, которые слиплись от крови, засохшей на виске. Она была похожа на пленницу. На жертву. На ту, кто сдалась.

— Нет, — прошептала она. — Я не сдамся.

Она встала. Стены давили, потолок нависал, пол уходил из-под ног, но она заставила себя идти. Вдоль стены, вокруг кровати, снова вдоль стены. Камень был холодным, гладким, и в нём, как в зеркале, отражалась её собственная беспомощность.

На столике стоял кувшин с водой и хлеб. Морган не собирался морить её голодом. Он собирался ломать её медленно, день за днём, час за часом, пока от её гордости не останется ничего, кроме пустоты, которую он заполнит собой.

Николетта взяла кувшин. Керамика была холодной, шершавой, и в этой шершавости, в этой грубости вдруг появилось что-то, чего не было в полированном камне. Жизнь. Сделанное руками. То, что нельзя создать магией.

Она сжала кувшин. Пальцы побелели. Керамика не поддавалась. Она сжала сильнее, и он треснул. Вода хлынула на пол, и Николетта, не думая, схватила осколок. Кровь выступила мгновенно — яркая, серебристая, светящаяся в этом мёртвом свете, как последняя надежда.

Она смотрела, как капли падающие на чёрный камень, и вдруг вспомнила. Ринон. Его голос, который звучал в Землях Первых: «Кровь Элары сильнее многих». Кровь Элары текла в ней. Кровь той, кто создавала жизнь, кто отдавала себя до последней капли. И эта кровь не боялась пустоты.

Николетта опустилась на колени, провела пальцем по лужице, которая собиралась на полу, и начала рисовать. Знак, который когда-то показал ей Алир. Знак связи между Пиками. Древний, забытый, но живущий во всех Пиках Магической Башни, в памяти тех, кто был до неё.

Знак получился кривым, неровным, но когда она закончила, он вспыхнул. Не золотом, не серебром, а цветом жизни, цветом того, что не может погасить даже камень Чёрных земель.

Стена треснула. Не громко, не эффектно, просто по чёрной глади побежала тонкая, едва заметная трещина, а в неё, как вода в песок, начала втягиваться её кровь.

Камень таял, стена становилась тоньше, прозрачнее, пока Николетта не увидела по ту сторону, не золото, не тьму, а тусклый, живой свет. Она шагнула в трещину, и мир перевернулся.

Локри практически не спал с момента как Николетта ушла в странный портал, туда, куда ему не было хода. Он стоял в зале теней, глядя на карту, которая висела на стене, и чувствовал, что она где-то рядом, но скрыта кем-то от мира, или сама скрыла себя.

А потом стена в его покоях треснула. Он не понял, что произошло, но неожиданно в камне, который был частью Сумеречной Пики, появилась трещина, и из неё, как из раны, просочилась кровь. Серебристая, светящаяся, живая. Её кровь.

— Николетта! — он рванулся вперёд, и она упала в его руки. Лёгкая, как перо, и тяжёлая, как вся её боль, которую он чувствовал кожей.

Она была в крови. Своей, засохшей и свежей, на лице, на руках, на одежде, которая висела лохмотьями. Губа была разбита. На виске виднелась запекшаяся рана. А глаза, которые он помнил такими живыми, такими светлыми, сейчас смотрели на него с болью, с облегчением, с победой и желанием жить.

— Ты… — начал он, но она прижала свои тонкие пальцы к его губам.

— Молчи, — едва шевеля губами, прошептала Николетта. — Просто… молчи.

Локри замолчал. Он держал её, чувствуя, как дрожит всё тело, как колотится её сердце. Он не отпускал. Не мог.

— Кто это сделал? — процедил Локри сквозь зубы. Вокруг витала только ярость, которую он сдерживал из последних сил.

— Ничего, — ответила она. — Я сбежала. Сама.

— Сама? — он посмотрел на её руки, изрезанные осколками, на её лицо, в котором не осталось ничего от той Николетты, которая смеялась на Земле, в той комнате, где они были близки, где он чувствовал её дыхание на своей коже. — Ты пустила свою кровь, чтобы выбраться? Где же ты была?

— Это сработало, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, и кровь снова потекла по подбородку.

Локри поднёс её руку к своей щеке. Он нежно смотрел на неё, но в его глазах боролись любовь и ярость, нежность и бешенство, желание обнять и желание разнести всё вокруг.

— Ты могла умереть, — сказал он тихо.

— Но не умерла.

— Ты могла потерять сознание в той трещине, и никто бы не нашёл тебя. Ты могла истечь кровью, прежде чем я понял, что происходит. Ты могла…

— Локри, — она положила руку ему на грудь, и он замолчал. — Я здесь. Я жива. Этого достаточно.

Он смотрел на неё. Его дыхание сбивалось, и руки дрожали, а тени вокруг них метались, как змеи, которых потревожили в гнезде.