Нати Смольникова – Венец Арканты (страница 11)

ГЛАВА 7. ТА, КТО ПОНЯЛА ТЬМУ

Николетта очнулась от ощущения чужого взгляда. Комната была погружена во мрак, но она точно знала – он здесь. Не Локри. Другой. Она распахнула глаза. В углу, там, куда не проникал тусклый свет единственного светильника, стоял Зеф. Огромный, цвета серого серебра, с глазами, горящими точно угли, которым не суждено погаснуть. Он не шевелился, но его присутствие обволакивало комнату, сгущая воздух до почти осязаемой плотности.

— Ты проснулась, — сурово произнес Зеф. — Хорошо. Нам нужно поговорить.

— О чем? — спросила Николетта, садясь. Тело ныло, губа саднила, но где-то глубоко внутри, в самой сути ее существа, горел неугасимый огонь, который не смог потушить даже камень Черных Земель.

— О твоих намерениях, Летта, — Зеф ступил вперед, а пол под его мощными лапами дрогнул. — Ты захочешь получить Печать Сумеречной Пики.

— Да.

— Знаешь ли ты, где она сокрыта?

— Нет. Но узнаю.

Зеф долго смотрел на нее. Затем кивнул, и в этом движении промелькнуло нечто, похожее на уважение.

— Печать здесь, в подземелье, — произнес он. — Глубже, чем ты можешь себе представить. Там, где тени сгущаются до плотности стен. Там, где Локри… — он замолчал, а в глубине его глаз мелькнула тень, напоминающая жалость. — Там, где Локри хранит то, что не может уничтожить. Иди. Я пойду с тобой.

Николетта встала. Пуш спал на подушке, свернувшись уютным клубком, и она не стала его тревожить. Это был ее путь.

Подземелье Сумеречной Пики разительно отличалось от всего, что она видела прежде. Здесь не было ни сырости, ни плесени, ни мерцающего мха. Здесь царила тьма. Плотная, тяжелая, она давила на плечи, на грудь, на глаза, превращая каждый шаг в тяжкое испытание.

Зеф шел впереди. Его серебристая шерсть излучала в этой бездне единственный свет, подобный ничтожной искре надежды. Древние, искусно выкованные факелы, чье пламя горело без дыма, были развешаны на стенах через равные промежутки, но их свет лишь подчеркивал глубину тьмы, делал ее более осязаемой, живой.

— Что здесь хранится? — спросила Николетта.

— Всё, что питает Сумеречную силу, — ответил Зеф, не оборачиваясь. — Всё, что составляет его сущность.

Они шли долго. Ступени уходили все глубже. Факелы на стенах мерцали ровно, не мигая, и их свет вычерчивал тени, которые жили своей таинственной жизнью, сплетались и расплетались, словно наблюдая за ней.

И вот они вышли в огромный зал. Его своды терялись в непроглядной темноте, пол простирался до бесконечности, и лишь стены, испещренные тенями, напоминали о том, что она все еще находится в подземелье.

В центре зала, на возвышении из камня, стоял обелиск. Он был очень похож на тот, что находился в Землях Ринона, но не синий, пульсирующий временем, а абсолютно тёмный. Пугающе черный, а в его сердцевине, там, где в обычном обелиске сияли бы звезды, зияла пустота.

— Печать Сумеречной Пики, — произнес Зеф. — Наследие, оставшееся от седьмого Первого. Того, кто породил тени.

— Но это же седьмая Печать, — Николетта сделала шаг назад. — Она должна быть последней. Я ещё слаба, чтобы принять её.

— Ей и суждено стать последней, — Зеф взглянул на нее. В его глазах читалось предостережение. — Но сейчас ты должна ее увидеть. Осознать. Решить, пойдёшь ли до конца.

Друг отошел в сторону, пропуская ее к стене. Но это была не просто стена. Она была живой. Тысячи теней извивались, сплетались, перетекали друг в друга, рождая образы, которые жили, дышали, страдали.

Николетта увидела битвы, древние, кровавые, где тени одолевали свет, и свет уступал. Увидела смерти тех, кто нес эту тьму до Локри. Кто не смог совладать с ней, кто рассыпался в прах под ее непосильной ношей. Увидела боль, такую всеобъемлющую, такую древнюю, что у нее перехватило дыхание.

А затем она увидела его. Локри. Он стоял в центре этой бездонной тьмы, и тени ползли к нему, впитывались в его кожу, становились частью его. Он не сопротивлялся. Он принимал. И в этом безмолвном принятии было нечто, заставившее Николетту сжаться.

— Он не выбирал эту тьму, — произнес Зеф за ее спиной. — Она сама выбрала его. Как тебя избрал свет. Как Моргана выбрала материя. Как это случается со всеми, кому суждено нести в себе частицу Первых.

— Как он не сошел с ума? — прошептала Николетта. — Как возможно вынести столь безмерную боль?

— Потому что он помнит, — Зеф подошел ближе. — Он помнит, что в нём существовало до Сумеречного Дома. Он помнит любовь. Этого достаточно. Порой.

Николетта смотрела на стену. В её сознании билась одна навязчивая мысль: как ему удалось сохранить себя? Как можно нести в себе столько боли, столько смерти, столько отчаяния и не превратиться в чудовище? Ответ пришел сам собой. Он не превратился, потому что не желал этого. Потому что каждый день, каждую минуту, каждую секунду он делал выбор в пользу света. Её света.

— Ты здесь, — раздался родной голос за её спиной, и Николетта обернулась.

Локри стоял в проходе. Мир вокруг замер, будто затаив дыхание. Она смотрела на него, не в силах противиться силе этого мгновения. Свет факелов обтекал его фигуру, оживляя каждую линию, каждую тень, что пряталась в глубине складок его одежд. Он был красив той редкой, гипнотической красотой, что не мелькает на поверхности, а врезается в самое сердце, оставляя выжженный след, который не стереть никаким забвением.

Высокий, широкий в плечах, сужающийся в бёдрах. Его тело было создано для долгих переходов, для владения мечом, когда даже руки, изнывающие от усталости, обретают недюжинную силу. Она знала эту силу, чувствовала её дрожь, когда он обнимал её, когда его пальцы сжимали её запястья, когда он прижимал к себе так тесно, что весь мир исчезал, растворяясь в одном лишь его дыхании, его жаре, его тьме, что обволакивала, но не душила.

Светлые пряди волос ниспадали небрежно, и она хотела провести по ним пальцами, почувствовать их струящийся шёлк. Она помнила этот шёлк, как тонули в нём её пальцы, как пряди падали ей на лицо, когда он склонялся к ней, как щекотали кожу, когда он шептал её имя.

Его скулы, острые, точно выточенные, таили в своей резкости что-то от грации ночного хищника, опасного, неукротимого. Но стоило ему поднять взгляд на неё, как в его глазах эта хищность угасала, оставляя лишь то, что он так тщательно прятал от всего мира: нежность и безмерное желание.

Николетта смотрела в эти глаза, и видела в них отражение всего: своей бесконечной тоски, своей дерзкой надежды, своей немыслимой потребности в нём. Они были холодны, эти глаза. Но она знала: стоит ей сделать шаг навстречу, и ледяной панцирь треснет, высвободив жар, сжигающий её дотла каждый раз, когда он взглядом касается её, когда его губы находят её губы, когда его дыхание прерывается, и он шепчет её имя, как молитву, как единственное, что имеет значение.

Шрам, тонкой белой нитью прочерченный над левой бровью на смуглой коже, придавал его лицу не идеальность, а завораживающую живость. Губы, чётко очерченные. Она знала их вкус — горьковатый, как полынь, и сладкий, как мёд, смешанный с дымом.

Она помнила, как он целовал её в ту ночь на Земле, когда мир рухнул, и остались только они, их прерывистое дыхание, их тела, не знающие насыщения и тянущая боль от магии теневика. Его губы скользили по её шее, по ключицам, по груди, и она выгибалась навстречу, чувствуя, как его язык ласкает её кожу, как его зубы сжимаются, оставляя след, который она носила потом, тайно, как драгоценный талисман.

Он был прекрасен. Слишком прекрасен для того, кто носил в себе столько тьмы. Слишком прекрасен для того, кто мог одним взмахом разрушить всё, чего касался. Слишком прекрасен для неё — для той, чей свет таял в его тенях.

— Тебе не следовало этого видеть, — спокойно произнес Локри. В его голосе не было ни тени злобы. Только бесконечная, всепоглощающая усталость.

— Я должна была, — искренне ответила Николетта. — Хочется понять, какое бремя ты носишь. Чем тебе приходится платить за свою силу.

— И поняла?

— Да.

Он уверенно и спокойно шагнул к своей женщине. Тени вокруг него ожили, заструились, потянулись к ней, но он остановил их одним движением руки, и они не напали.

— Теперь ты знаешь, почему я не мог постоянно быть рядом с тобой, — тихо произнес Локри. Его голос едва доносился до нее. — Моя тьма убивает твой свет. Это суровая истина. Каждый раз, когда я рядом, ты слабеешь. Каждое мое прикосновение гасит твою магию.

— Я знаю.

— И ты все еще хочешь забрать эту Печать? — он кивнул на обелиск. — Ту, что сделала меня таким, какой я есть?

— Я должна.

— Нет, — он шагнул вперед. Тени вокруг него взметнулись, закружились, завыли. — Ты должна остановиться! Мы можем уйти в другой мир. Вместе.

— Уйти? — она посмотрела ему в глаза. В этом взгляде было столько боли, столько любви, столько отчаяния, что он замолчал. — Остаться без магии? Это не жизнь, Локри. Это смерть. Медленная, мучительная, бессмысленная.

Он смотрел на нее. В его глазах отразилась усталость и понимание.

— Локри, — она подошла к нему. — Ты должен это увидеть.

Николетта подняла руку и коснулась своего лба. Там, где под волосами мерцал Венец, он вдруг стал видимым. Два сплетенных кольца и камни. Полупрозрачные, пульсирующие. Два камня, которые горели светом жизни Элары и временем Ринона. Они были прекрасны. Они были страшны. Они были её судьбой.