Нати Смольникова – Венец Арканты (страница 12)

— Назад пути нет, — сказала Николетта. — Я уже начала, и не могу остановиться. Даже если захочу.

Он с удивлением и восхищением посмотрел на не завершенный Венец. В его глазах боролись любовь и боль, нежность и отчаяние, желание удержать и понимание, что её удержать теперь нельзя.

— Ты уйдешь, — прошептал он. — Ты уйдешь, и я не смогу тебя защитить.

— Но я вернусь, — она коснулась его лица. Он закрыл глаза, чувствуя ее пальцы на своей коже.

Локри открыл глаза, но в них не было больше усталости. Только она. Только её свет, который горел в его тьме, как последняя звезда на черном небе.

— Тогда возьми её, — сказал он, кивнув на обелиск. — И помни: я не жалею. Ни о чём.

— Ещё не время. Печать Сумеречного Дома седьмая, последняя. Нельзя нарушать магический порядок. Сейчас я её не выдержу, — спокойно ответила Николетта.

— Я не могу тебя отпустить, — начал он, но она прижала пальцы к его губам.

— Ты можешь всё, — тихо сказала Николетта. — Ты носишь эту тьму, но при этом ты остался собой. Ты выбрал свет, Локри, даже когда он казался недостижимым.

Она замолчала, а потом повернулась к своему мерцателю и другу Зефу.

— Оставь нас. Отцу ничего не говори. Ты меня не видел.

Её хранитель мгновенно растворился в серебристом портале, унося с собой данное обещание и тайну, что он был одним из первых, кто увидел Венец Арканты, пусть и несовершенный.

Она коснулась лица Локри. Её пальцы были горячими, его кожа — холодной, и в этом контрасте было что-то, что заставило их обоих забыть, где они, кто они.

— Летта, — прошептал он.

В этом шепоте было всё. Боль, которую он носил. Любовь, которую он прятал. Надежда, которую он не смел иметь. И желание, которое сносило всё на своём пути.

Она поцеловала его. Сначала нежно, почти невесомо, а потом сильнее, глубже, отчаяннее, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами.

Тени вокруг них зашевелились, закружились, создавая стены, которые защищали их от всего мира. Факелы на стенах вспыхнули ярче. Их свет отражался в камне, создавая узоры, которые жили своей жизнью, танцевали, пели.

Локри подхватил её, и она обвила ногами его талию, чувствуя, как его руки сжимают её, как его губы скользят по её шее, по ключицам, к тому месту, где билось её сердце. Она откинула голову назад, волосы рассыпались по плечам, ловя свет факелов.

— Я хочу тебя, — прошептала она. — Сейчас. Здесь.

Локри замер. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на сомнение.

— Здесь? — переспросил он, в голосе не было прежней уверенности. — В этом месте? Где всё, что я ненавижу, всё, что я прячу, всё, что делает меня таким, какой я есть?

— Да, — она коснулась его лица, и он закрыл глаза, чувствуя её пальцы на своей коже. — Потому что здесь, это ты. Без маски. Без теней, которые ты постоянно контролируешь. Я хочу тебя таким.

Локри смотрел на неё долго и улыбался. А потом его руки скользнули под её рубашку, и она почувствовала, как его пальцы касаются её кожи, гладят, ласкают, поднимаются выше, к груди, которая вздымалась от каждого его прикосновения.

— Ты дрожишь, — прошептал он.

— От тебя, — ответила она.

Неторопливо он стянул с неё одежду, и она осталась перед ним обнажённой. В полумраке её тело казалось высеченным из света — серебристое, трепетное, до боли настоящее. Он провёл пальцами по изгибам её плеч, по гладкости рук, по нежной коже живота, и она выгнулась, чувствуя, как его прикосновения обжигают, как её тело тает под его взором.

— Ты прекрасна, — прошептал Локри. В его голосе было нечто такое, что заставило её дыхание прерваться. — Всегда была. Но сейчас…

Он медленно наклонился. Его губы нежно коснулись вершин её груди. Она впилась ногтями в плечи, ощущая, как его язык скользит по её коже, как его губы сжимаются, подчиняя её тело каждому своему движению.

Николетта расстегнула его рубашку, он помог ей, и когда ткань упала на пол, она прижалась к нему, чувствуя его кожу на своей, его жар, его дыхание, его желание.

Магия вокруг затихла, словно боялась нарушить этот миг. Венец из двух колец вспыхнул, отчётливо проступив, и неуловимо уравновесил потоки их силы, чтобы один не властвовал над другим.

Локри сел на широкий топчан, притянув её к себе, и она оказалась у него на коленях, лицом к лицу. Её колени согнулись и обхватили его узкие бёдра. В этой позе не было ни спешки, ни суеты — только то, что древнее самого времени. Его руки легли на её спину, прижимая к себе, и она чувствовала, как каждый миллиметр его кожи касается её кожи, как его дыхание обжигает её губы, как его тяжёлый взгляд, полный той самой тьмы, которая больше не пугала, — прожигает её насквозь.

Она медленно опустилась на него, и воздух вокруг них сгустился, замер, превратился в хрусталь. Когда он вошёл, мир перестал существовать, создавая общий для них двоих мирок. Не было подземелья, не было теней, не было боли. Только он. Его дыхание, его шёпот, его пальцы, сжимающие её бёдра, его губы, ищущие её губы...

Она начала двигаться сама, медленно, чувствуя, как его руки направляют её, но не управляют. Каждое движение рождало волну удовольствия, которая расходилась от низа живота до самых кончиков пальцев, заставляя забывать, кто она, где она, зачем она здесь.

Локри смотрел затуманенными глазами. В его взгляде было всё — его любовь, его отчаяние, его надежда и их общая жизнь. Она встретила этот взгляд и не смогла отвести свой. В его тёмных глазах она видела отражение себя — растрёпанную, раскрасневшуюся, с полуоткрытыми губами, с волосами, которые рассыпались по плечам и падали на его грудь. Там же она видела свою любовь, которую он носил в себе так долго, что она стала частью его, как кровь, как дыхание, как сама тьма, текущая в его жилах.

Его лицо было напряжённым, не от усилия, а от той предельной, почти невыносимой полноты, когда чувства становятся слишком огромными, чтобы их можно было удержать. Брови чуть сдвинуты, между ними залегла морщинка, которую она хотела разгладить пальцами, но не могла, потому что её руки вцепились в его плечи, и каждое движение, каждое биение их сердец, слившихся в единый ритм, требовало всей её силы, всего её внимания, всей её жизни.

Она видела, как его губы приоткрываются, как дыхание сбивается, как на скулах играют желваки, когда он сдерживает то, что рвётся наружу. Его глаза не отпускали её. Они были влажными — не от слёз, которых он не позволял себе, а от того, что даже тени не могут скрыть, когда любовь становится слишком тяжёлой. В глубине этих глаз она видела себя — не ту, кем она была, а ту, кем она становилась в его взгляде. Желанной. Нужной. Единственной.

— Смотри на меня, — прошептал он, и это было не просьбой, а приказом, который она приняла как милость.

Её пальцы скользнули с его плеч на лицо, обхватили его щёки, почувствовали лёгкую щетину, которая колола кожу, и это маленькое неудобство было таким живым, таким настоящим. Их лбы коснулись, и в этом прикосновении было больше близости, чем в самом акте их слияния. Их дыхание смешалось, стало одним — горячим, сбивчивым, прерывистым.

Она смотрела в его глаза, и они не отпускали. В них она видела, как разгорается серебро, как в глубине вспыхивают искры, как его зрачки расширяются, захватывая её целиком. Она видела, как на его лице стирается всё, что он носил годами — маска спокойствия, холодная усмешка, отстраненность, которой он защищался от мира. Оставалось только то, что он прятал ото всех: нежность и страсть, которую он сдерживал так долго, что она стала огнём, пожирающим его изнутри. И любовь — бесконечная, невозможная, отчаянная.

— Я чувствую тебя, — прошептала Николетта. Эти слова были не о том, что она знает, а о том, что она понимает. Принимает его таким, какой он есть.

Сильные мужские руки скользнули по её спине выше, прижимая так, что между ними не осталось воздуха, только кожа к коже, только биение сердца, которое отдавалось в её груди, как эхо. Он двигался в ней, а она двигалась на нём, и их глаза не расставались ни на секунду.

Она видела, как его лицо меняется, как напряжение сменяется блаженством, как блаженство переходит в нечто большее, то, что не имеет имени, что можно только чувствовать, переживая каждую секунду как вечность.

Её тело выгнулось, и она увидела, как его глаза вспыхивают чистым, ослепительным светом, который был сильнее любой тьмы. В этом свете она увидела себя — не отражение, а суть. Ту, ради которой он готов был потерять всё. Ту, ради которой он находил себя снова и снова.

— Я люблю тебя, — прошептал Локри, и это были не слова, а молитва, надежда, вся его жизнь, которую он отдавал ей, ничего не требуя взамен.

Его глаза были открыты, и в них она видела всё — его прошлое, его настоящее, его будущее, которое теперь принадлежало ей. Его расслабленное лицо было беззащитным, и в этой беззащитности была такая красота, что у неё оборвалось дыхание.

— Я знаю, — выдохнула она.

И в этот миг напряжение, скопившееся внутри, достигло предела. Разрядка прокатилась по её телу медленной, тягучей волной — от самых кончиков пальцев, сжимающих его плечи, до самой сердцевины, где их магии сплетались в безумном, невозможном танце. Волна накрыла с головой, заставила выгнуться, замереть, а потом раствориться в нём, в его руках, в его дыхании, в его тьме, которая на этот миг стала светом.