Нати Смольникова – Венец Арканты (страница 6)

— В Асвеллоре завтрак всегда, — Шот налил ей похлёбку из рыбы. — Если ты голоден. А если нет, то это повод накормить тебя, как только проголодаешься. Таков закон корвитов.

— Суровый закон, — заметила Николетта, делая глоток.

— Зато справедливый, — Шот подмигнул.

Они ели молча, глядя на водопад, который в утреннем свете переливался всеми цветами радуги. Где-то вдалеке корвиты чинили очередной мост, и их ругань звучала почти музыкально.

— Николетта, — сказал Пуш, отодвигая пустую миску. — Ты думала о том, где искать вторую Печать?

Она кивнула.

— Я готова, — Николетта встала. — Пуш, мы идём знакомиться с местными землями Первых.

— А завтрак? — жалобно спросил Пуш.

— Ты уже съел две миски.

— Это был первый завтрак. Второй будет через час.

Николетта закатила глаза, но улыбнулась.

— Успеем. По дороге перекусим.

Она подошла к краю обрыва, где открывался вид на долину, на парящие скалы, на мосты из света, на мир, который принял её. И подумала о том, кто ждёт её там, за гранью Асвеллора. Тоска начинала разъедать внутри, требуя встретиться с ним.

— Я вернусь, — прошептала она ветру.

Ветер подхватил её слова и унёс вверх, к облакам, к звёздам, которые днём были не видны, но знали всё.

А где-то далеко, в Сумеречной Пике, Локри смотрел на ту же долину, которую видел только в отражении Колыбели, и ждал. Ждал, когда тени подскажут ему путь. Или когда он сам найдёт его. Любой ценой.

ГЛАВА 4. ВРЕМЯ, КОТОРОЕ ПОМНИТ

Утро в Асвеллоре было похоже на утро в мире, который не читал учебников по физике, но очень любил красоту. Солнце не вставало из-за горизонта. Оно просто становилось ярче, и парящие скалы начинали светиться изнутри, как огромные фонари, развешанные между облаками. Водопады звенели на разные голоса, а где-то в долине корвиты уже ругались, чиня очередной мост, который кто-то сломал, прыгая с утёса. Судя по интонациям, сегодняшний мост был особенно дорог чинившему, а прыгун, особенно тупым.

— Я ему говорил! — донёсся возмущённый вопль Форила. — Я говорил: не прыгай, мост новый! А он: «А я проверю»! Проверил, демоны его раздери!

Николетта усмехнулась и повернулась к карте, которую нарисовал для неё старый элари. Карта была странной. Линии на ней двигались, меняли цвет, а некоторые участки исчезали и появлялись снова, словно не могли определиться, существовать им или нет. Один угол карты вообще показывал какую-то кухню корвитов, и там что-то аппетитно дымилось.

— Это бесполезно, — сказала она, поворачивая карту так и сяк. — Здесь написано, что Земли Первых находятся за водопадом. Но там скала.

— Карта врёт, — авторитетно заявил Пуш, сидя у неё на плече и с тоской поглядывая на дымящийся угол. — Это чтобы проверить, достойна ли ты. Если поверишь карте — не пройдёшь. Если не поверишь — тоже не пройдёшь. Надо как-то иначе.

— И как же?

— Не знаю, — честно признался Пуш, отводя взгляд от кухни. — Я никогда там не был. Никто из элари не был. Это место для Первых. И для тех, кто готов умереть.

— Обнадеживающее начало дня, — Николетта сунула карту в сумку. — Пойдём, позавтракаем у Шота. Если умирать, то на сытый желудок.

— Вот это правильный подход! — оживился Пуш. — Шот говорит, что умирать на голодный желудок, это неуважение к корвитам. И к еде. И вообще к жизни.

Завтрак у Шота был, как всегда, избыточным. Главный корвит, видимо, решил, что перед опасным путешествием надо запастись энергией на месяц вперёд. Перед Николеттой высилась гора лепёшек, миска с чем-то, напоминающим творог, но светящимся голубым, и огромный кувшин сока из ягод, которые, по словам Шота, «бодрят так, что даже мёртвый встанет и пойдёт».

— Только не переборщи, — предупредил он, подливая сок. — А то будешь носиться по Землям Первых быстрее собственной тени. Или медленнее. Там время течёт необычно, сама понимаешь.

— Понимаю, — Николетта отодвинула третью лепёшку. — Шот, что ты знаешь о Риноне?

Корвит задумался, почесал бороду всеми четырьмя руками и вздохнул.

— Ринон был… сложным. Он любил Элару. Все Первые её любили, но Ринон — по-своему. Он хотел подарить ей вечность. Чтобы время не касалось её, чтобы она всегда была молодой, и всегда рядом. Он создал эти земли, чтобы понять, как остановить время. Но время нельзя остановить. Можно только замедлить, исказить, сломать.

— Грустная история, — сказала Николетта.

— Все истории Первых грустные, — Шот подмигнул. — Поэтому мы, корвиты, предпочитаем истории про еду. В них всегда хороший конец. Или хотя бы вкусный.

Они вышли к границе, когда солнце уже набрало полную силу. Водопад был не самым большим в Асвеллоре, но, пожалуй, самым странным. Вода в нём падала не вниз, а вверх. Поднималась от земли к небу, закручиваясь спиралью, и исчезала в облаках, чтобы через миг родиться заново на вершине скалы.

У подножия, откуда, казалось, должен был начинаться путь, росла трава, переливающаяся светом, и стоял камень, покрытый письменами, которые при попытке прочесть начинали тоже светиться, а потом снова тускнели, словно не хотели открываться.

— Может, надо просто подойти? — предположила Николетта. — Как в старых сказках: сделай шаг, и откроется.

— В старых сказках обычно сначала надо победить дракона, — заметил Пуш. — А вообще, тебе нужно было сдать экзамен по теории магии.

— Ты на что намекаешь?

— Ни на что, — он спрятал морду в её волосах. — Просто напоминаю, что просто так ничего не даётся.

Николетта сделала шаг вперёд. Мир вокруг неожиданно дёрнулся. Это было единственное слово, которое пришло ей в голову. Мир дёрнулся, как киноплёнка, которую перемотали слишком быстро, а потом пустили заново, но не с того места. Скалы, которые только что были впереди, оказались сзади. Водопад, который падал вверх, теперь падал вниз, но вода в нём была не водой, а чем-то серебристым, тягучим, похожим на расплавленное время. Трава перестала переливаться и стала серой, мёртвой, а камни покрылись инеем, хотя воздух был тёплым.

— Пуш? — позвала Николетта.

Пуш сидел в траве, но его шерсть, которая всегда светилась серебром, стала тусклой, почти чёрной, а глаза превратились в две непроглядные тьмы.

— Я здесь, — сказал он. Голос прозвучал глухо, как из-под воды, застывшей на месте. — Это Земли Первых. Мы на месте.

— Почему так холодно? — Николетта поёжилась, хотя тело не чувствовало холода.

— Потому что здесь время течёт не так, как надо, — Пуш высунул голову, и шерсть на нём медленно, слишком медленно, начала светлеть. — Ринон, Второй из Первых, был хранителем времени и пространства. Говорят, он создал это место, чтобы тренироваться. И тренировался до тех пор, пока не сломал всё, что можно.

— И что теперь?

— Теперь здесь всё сломано, — Пуш огляделся. Вокруг них, в воздухе, висели осколки времени… куски дня, ночи, утра, полудня, спрессованные в прозрачные грани, которые мерцали, переливались, сталкивались друг с другом, рождая тихий, почти неслышный звон. — Время идёт то вперёд, то назад. Пространство закручивается, как старая верёвка. Если не знаешь, куда идти, можно бродить вечно. Или встретить себя вчерашнего. Или завтрашнего.

— А если встречу?

— Не знаю, — Пуш зажмурился. — Элари говорят, что лучше не встречать. Говорят, что тот, кто видит себя в прошлом, теряет будущее. А тот, кто видит себя в будущем, теряет настоящее.

Николетта двинулась вперёд. Земля под ногами была твёрдой, но каждый шаг отдавался эхом, которое возвращалось не с той стороны, откуда должно было. Иногда она слышала свои шаги за спиной, иногда — далеко впереди, иногда — с двух сторон сразу, и тогда казалось, что идёт не одна, а с целой армией своих отражений.

Они шли долго. Или не долго? Николетта перестала понимать время. Солнце, если это было солнце, висело в одной точке, не двигаясь, но его свет менялся, переливаясь от утреннего золота к полуденному серебру, к вечерней меди, к ночной синеве, и снова к золоту. Тени под ногами не слушались, они то убегали вперёд, то отставали, то закручивались спиралью, оставляя её стоять в центре пустоты.

— Пуш, сколько мы идём?

— Не знаю, — ответил он. — Может, час. Может, день. Может, секунду. Здесь это не имеет значения. Здесь имеет значение только то, что ты помнишь.

Они вышли на поляну, которая не была поляной. Это была круглая площадка из чёрного камня, идеально гладкого, отполированного до зеркального блеска тысячелетиями. В центре её стоял обелиск. Высокий, узкий, пульсирующий тусклым синим светом, который то разгорался, то затухал, как дыхание спящего зверя. Вокруг обелиска, на равном расстоянии друг от друга, были высечены в камне символы — песочные часы, спираль, круг, который закручивался сам в себя, уходя в бесконечность.

— Это Печать? — спросила Николетта.

— Думаю, да, — Пуш спрыгнул с плеча, но остановился на краю чёрной плиты. Его лапки дрожали. — Но что-то здесь не так. Слишком легко мы сюда добрались.

— Легко? — Николетта оглянулась на серые скалы, на мёртвую траву, на странное небо, которое не менялось с момента их прихода. — Ты называешь это легко?

— Для Земель Первых, да! — он огляделся, и его шерсть встала дыбом, засветилась тревожным алым. — Где ловушки? Где всё, что должно было нас убить?

Николетта открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Время внезапно остановилось. Она не знала, как это описать. Просто всё вокруг перестало двигаться. Воздух застыл. Пуш замер на месте, его шерсть так и осталась вздыбленной, а глаза-росинки широко раскрытыми, и в них застыл ужас, который не мог выплеснуться наружу. Николетта пыталась пошевелить пальцем, но они не слушались. Она пыталась сказать хоть слово, но голос пропал, застряв где-то в горле, между ударами сердца, которые тоже, кажется, остановились.