Нати Смольникова – Венец Арканты (страница 4)

— Не можешь или не хочешь? — он подошёл вплотную. Она увидела, как дрожат его руки. — Я твой отец, Николетта. Я имею право знать, куда идёт моя дочь. И во что она вляпалась.

— Я иду за Венцом, — сказала она, но слова эти повисли в воздухе, тяжёлые, как камни. — Чтобы пройти все Печати. Чтобы принять его.

— Венец? — отец отшатнулся, а в его глазах мелькнул такой ужас, что Николетта поняла, что этого не стоило говорить. — Ты не представляешь, о чём просишь. Это не игрушки, дочь. Венец — это бремя. Тот, кто принимает его, становится Хранителем Равновесия. И платит за это. Всегда.

— Чем платит? — спросила она, хотя уже знала ответ. Знала, но хотела услышать от него. Чтобы убедиться.

Отец обернулся. В его глазах стояли слёзы. Не те, что проливают при посторонних, а те, что копятся годами, чтобы выплеснуться в самый неподходящий момент.

— Собой, — прошептал он. — Своей жизнью. Своей свободой. Всем, что делает тебя тобой.

В дверях появилась Лияр. Она была в дорожном плаще, и по её лицу Николетта поняла, что она слышала достаточно. Верховная магиня стояла, опираясь плечом о косяк, и смотрела на брата с выражением, в котором смешались усталость и понимание.

— Торон, — сказала она тихо. — Ты не можешь запретить ей. Это её путь.

— Я могу! — рявкнул он. Его голос эхом разнёсся под сводами зала. — Я её отец! Я не позволю ей пожертвовать собой ради...

— Ради чего? — Лияр шагнула в зал. В её голосе появилась та твёрдость, которую Николетта знала по их тренировкам в Центре. — Ради мира? Ради будущего? Ради того, чтобы Арканта не повторила ошибок Первых? Ты сам учил меня, что долг Дому — выше личного. Ты сам говорил, что мы — не просто маги. Мы — хранители.

— Но не когда речь идёт о моей дочери! — он ударил кулаком по столу, и свитки разлетелись, закружились в воздухе уставшими птицами, а потом опали на пол, словно подстреленные.

Николетта стояла между ними, чувствуя, как внутри что-то сжимается — туго, до боли. Она знала, что отец прав в своём страхе. И знала, что Лияр права в своём понимании. Именно поэтому она решила показать им то, что обнаружила после ухода Алира. То, что поняла ещё вчера, глядя на звёзды Асвеллора.

— Папа, — сказала она тихо. — Я уже начала. Обратного пути нет.

Она подняла руку и коснулась волос. Те, кто смотрели внимательно, могли заметить, что там, где пряди падали на лоб, под ними мерцало тонкое, почти невесомое кольцо. Оно не было металлическим, скорее сотканным из света… Из того самого света, который она чувствовала в себе в Чёрных землях, когда её жизнь таяла под тяжестью оков. Оно опоясывало её голову, как нимб, но не сияло, а тихо, едва заметно пульсировало в такт её сердцу.

— Что это? — выдохнул отец. Его голос сорвался.

— Часть Венца Арканты, — сказала Николетта. — Первое кольцо. Я не знала, что оно во мне. Но проснулось только сейчас, когда я сказала «да», своему пути.

Отец смотрел на это кольцо-нимб, а в его глазах боролись страх, гордость, отчаяние и любовь. Такая огромная, что она, казалось, заполняла весь зал, не оставляя места ни для чего другого.

— Ты уже носишь её благословение, — прошептал он. — Или её проклятие.

— Ни то и ни другое, — Николетта подошла к нему и взяла за руку. Его пальцы были холодными и дрожали. — Это её завещание. И я должна его прочесть. Полностью. Не для мира, папа. Для себя. Чтобы понять, кто я есть. И кем должна стать.

Он молчал долго. Так долго, что Николетта начала слышать, как бьётся её собственное сердце, гулко, тяжело, как колокол на башне Алира. Потом он тяжело вздохнул, как вздыхают люди, которые сдаются не потому, что слабы, а потому, что поняли: бороться больше нельзя.

— Принеси книгу, — сказал он Лияр. Голос был глухим, но в нём больше не было злости. Только усталость. И надежда.

Фолиант в серебристом переплете оказался не таким, как Николетта ожидала. Это была не просто старая книга с пожелтевшими страницами. В её руках, она светилась, пульсировала тёплым, живым светом. Страницы, сотканные из чистого света, застывшего в форме текста, сами собой переворачивались, открывая слова, написанные на языке, который Николетта вдруг начала понимать.

И она поняла, что это не магия книги. Это её собственная кровь откликается. Её наследие. Её связь с той, кто создала Печать.

— Я оставлю вас, — сказала Лияр, выходя. — Торон, не мешай ей. Она должна услышать это одна.

Отец хотел возразить, но Николетта видела, как его пальцы сжались в кулаки, как напряглись плечи, после чего он смиренно вышел из зала.

Николетта открыла книгу, и едва её пальцы коснулись света страниц, как слова сами собой сложились в предложения, а предложения в историю. Ей не нужно было читать, слова вливались в неё, как вода в сухую землю, как свет в тёмную комнату. Как будто Элара говорила с ней напрямую, через тысячелетия, через смерть, через саму ткань бытия, которая держалась на её последнем дыхании.

– Я, обращаюсь к той, кто носит мою кровь и мою надежду. Ты родилась не для величия. Ты родилась для жизни. Для того, чтобы чувствовать, любить, ошибаться и вставать после падений. Не бойся своих ошибок. Они делают тебя живой. Меня называли богиней жизни, но я была просто той, кто отдавала. Я отдавала силу деревьям, чтобы они росли, и они выросли. Я отдавала дыхание зверям, чтобы они бегали, и они побежали. Я отдавала себя каждому живому существу, и в этом было моё счастье и моё предназначение. Аур ошибался. Сила, это то, чем делятся. Когда я умирала, я отдала последнее, что у меня было, — надежду. Надежду на то, что однажды появится тот, кто поймёт: жизнь не берут, её проживают. Ты не обязана спасать мир. Ты обязана только быть собой. Чувствовать. Любить. Выбирать. Даже если выбор будет страшным. Помни: я не проклинаю тебя своим даром. Я благословляю тебя своей смертью. Потому что смерть — это не конец. Это часть жизни. Как смена дня и ночи. Живи, дитя моё. Живи так, как я не смогла. И пусть твоя жизнь станет моим последним даром этому миру.

Страницы книги вспыхнули серебристым светом и начали превращаться в пепел, но пепел этот не падал на пол. Он поднимался вверх, кружился, сплетался в причудливые узоры и втягивался в кольцо-нимб на голове Николетты. Она чувствовала, как что-то меняется внутри неё. Не сила, нет. Понимание. Спокойствие. Принятие. Элара не требовала от неё жертв. Она просила только одного, жить. По-настоящему. Без страха. Без оглядки на чужие ожидания.

Когда последний лист истаял, в воздухе повис прозрачный камень. Он был чист, как слеза, и в нём, если присмотреться, можно было увидеть бесконечное движение — смену дня и ночи, рост деревьев, бег зверей, смену поколений. Вся жизнь Арканты, заключённая в крошечную каплю.

Камень медленно опустился и встал в кольцо-нимб, заняв своё место. Первый камень Венца Арканты пульсировал в такт её сердцу, и Николетта чувствовала, как что-то тяжёлое, но правильное опускается на её плечи.

Она открыла глаза. Отец смотрел на неё, а в его взгляде больше не было страха. Только гордость. И тихая, бесконечная любовь, которая не требует слов.

— Ты вернёшься? — тихо спросил он.

— Я должна, — ответила Николетта. — Ещё шесть Печатей.

— Я не буду тебя останавливать, — он подошёл и обнял её, крепко, как в детстве, когда она падала с лошади или боялась грозы. — Но знай: я всегда рядом. Что бы ни случилось. Где бы ты ни была. Я буду ждать.

Она кивнула, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но заставляя себя не плакать.

— Папа, где Дима?

— В своих горах, — отец усмехнулся. В этой усмешке Николетта услышала что-то новое, не боль, а скорее облегчение. — Строит катки, рестораны, горнолыжные трассы. Говорит, что маги несчастные люди и им нужны развлечения. Лияр просила оставить мальчика в покое. У него своя миссия — напоминать магам, что есть жизнь за пределами магии.

— Лияр права, — Николетта улыбнулась. — Пусть строит. Ему это нужно. Ему нужно что-то своё. Передавай привет маме.

Она поцеловала отца в щёку, колючую, небритую, и шагнула к порталу, который уже разгорался белым светом за её спиной.

Вернулась она в Асвеллор в разгаре дня, когда споры местных существ набирали обороты, судя по крикам. Небо было необычно голубым, с розовыми прожилками, а водопады светились изнутри, как огромные светильники.

Пуш носился по поляне, взбудораженный встречей с сородичами, а Николетта сидела на крыльце своего маленького домика и смотрела, как светящиеся нити моста ведущего к архихонтам меняют свой цвет.

Кольцо на её голове теперь светилось уверенно, ровно, спокойно. В нём мерцал прозрачный камень, первый из семи. Она коснулась его пальцами, и он отозвался теплом, не обжигающим, а уютным, как руки матери.

— Ну что, — сказал Пуш, запрыгивая к ней на колени и сворачиваясь клубком. — Первая Печать пройдена.

— Пройдена, — кивнула Николетта. — Осталось шесть.

— А ты не боишься?

Она посмотрела на водопад, на далёкие огни Асвеллора, этого странного, тёплого, живого мира, который стал её убежищем и её испытанием.

— Боюсь, — призналась она. — Но теперь я знаю, что страх, это тоже часть жизни. Элара это понимала.

— И что она тебе сказала? — спросил Пуш. В его голосе не было любопытства, только потребность понять.

— Сказала, что я не обязана спасать мир, — Николетта улыбнулась, глядя, как далеко внизу, в долине, корвиты зажигают свои огни. — Сказала, что я обязана просто быть собой.