Нати Смольникова – Венец Арканты (страница 3)

Хранитель древней столицы Арканты улыбнулся. Улыбка у него была странная, такая, какой улыбаются старым друзьям, которых не ждали, но очень хотели бы увидеть.

Алир и был её старым другом, хотя знакомство их нельзя было назвать обычным. В тот день, в подземельях спящего города, где магия умирала вместе с ним, она разбудила его. Своим страхом, своей кровью, своей отчаянной надеждой. А потом, в Колыбели, когда магия мира схлестнулась с магией её крови, именно Алир стал тем мостом, который соединил разорванное. Он помнил это. Она помнила это. И сейчас они оба были здесь.

— Во что ты опять ввязалась? — спросил он без всякого предисловия. Голос его звучал так, будто он сто лет ждал этого вопроса и наконец дождался.

Николетта села, натягивая одеяло. Не потому, что стеснялась призрака. После всего, что они пережили, стесняться было глупо. А потому, что утро в Асвеллоре было холодным, а дом, который ей выделили, хоть и был тёплым внутри, всё же пропускал свежесть с гор. Пуш заворочался, но не проснулся, только шумно вздохнул и перевернулся на другой бок.

— Ты знаешь, что задумал Морган? — спросила Николетта, и голос её прозвучал тише, чем хотелось бы.

Это был вопрос, который мучил всё время, пока она сидела на Земле, пила остывший кофе на Патриарших и смотрела на уток.

— Знаю, — Алир скрестил руки на груди, а его полупрозрачные пальцы на мгновение исчезли в рукавах. — Он становится безумным в своём желании приручить тебя. Точнее, твои возможности. Морган всегда считал, что мир — это механизм, которым можно управлять, если найти нужные рычаги. Ты для него — самый большой рычаг.

— Красивая метафора, — Николетта усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — А Локри?

— Локри ищет путь в Асвеллор, — Алир поморщился, словно вспомнил что-то неприятное. — У него не получается. Завеса не пропускает никого, кто не нёс в себе искру Элары. Тени, его тени, бессильны. Он бесится. Ходит вокруг Колыбели Магии, требует ответов. Магия молчит. Знаешь, это зрелище почти жалкое. Почти.

— Алир...

— Не надо, — он поднял руку, останавливая её. — Я не затем пришёл, чтобы говорить о мужчинах, от которых у тебя сердце колотится, а разум молчит. Я пришёл сказать, что время вышло.

Николетта замерла. В комнате стало тихо, так тихо, что она услышала, как на улице корвиты уже начали возиться с котлами, и кто-то из них выругался, уронив крышку.

— Что значит, вышло? — насторожено спросила она.

— То и значит, — Алир проплыл ближе, и Николетта почувствовала, как температура в комнате упала ещё на пару градусов. Воздух стал плотным. — Морган уже отправил шпионов. Не тех, что шуршат по углам, а настоящих, тех, кто умеет видеть там, где другие слепнут. Он не знает об Асвеллоре, но он чувствует, что мир изменился. И он не успокоится, пока не узнает, куда ты исчезла.

— А Локри?

— Локри, это другая история, — Алир усмехнулся, но в усмешке его не было радости. — Он знает. Чувствует. И он придёт. Вопрос не в том, сможет ли он пройти завесу. Вопрос в том, застанет ли он тебя прежней или тебе придётся выбирать между ним и Венцом.

— Жестокий выбор, — прошептала Николетта.

— Жизнь вообще жестокая штука, — философски заметил Алир. — Особенно когда ты — наследница величайшей силы и знаний, которую хотят все, кому не лень. Ты бы видела, как твой отец смотрел на карту Арканты после того, как ты сбежала на Землю. Он постарел на десять лет за одну неделю.

Николетта опустила глаза. В груди что-то болезненно сжалось.

— Он не знает, что я здесь.

— Знает, — Алир покачал головой. — Не про Асвеллор. Про то, что ты жива. Он чувствует. Отец и дочь — это не только кровь, это магия жизни. Даже без Венца. Он каждую ночь смотрит на звёзды и ждёт, что ты вернёшься. Не к нему, к себе. И боится, что ты не вернёшься.

— Ты поэтому здесь? — спросила Николетта, поднимая голову. — Чтобы сказать мне, что я должна идти?

— Я здесь, чтобы сказать тебе то, что ты и так почувствуешь, — Алир подплыл к окну и посмотрел на водопад, который в утреннем свете казался жидким серебром, падающим в бесконечность. — Первая Печать принадлежит Эларе. Она находится в Серебристой Пике. У твоего отца. Ты должна её забрать.

— Это будет легко.

— Для тебя, да, — он обернулся, а в его туманных глазах мелькнуло что-то живое, почти человеческое. — Ты, наследница Элары. Её кровь течёт в твоих жилах. Её сила глубоко внутри тебя. Печать не будет сопротивляться. Она откроется сама, когда ты коснёшься её. Но это не значит, что путь к ней будет лёгким. Твой отец, — Алир сделал паузу, — он будет против. Не потому, что не верит в тебя. Потому что боится. Боится потерять. Боится, что ты повторишь судьбу Элары. Боится, что Венец сломает тебя. И он прав. Венец — это не сила. Это бремя. И если ты не готова нести его, он раздавит тебя.

— А если готова?

— Тогда ты станешь той, кем должна стать, — просто ответил Алир. — Но это уже не моя история. Это твоя.

Призрак начал таять, растворяясь в утреннем свете. Комната постепенно наполнялась теплом, но холод от его присутствия ещё держался, цеплялся за кожу, как память.

— Алир! — крикнула Николетта, вскакивая с лежанки. — Ты ещё вернёшься?

— Я всегда там, где ты, — донёсся его голос, уже едва слышный, похожий на шорох листьев. — Я — память, а память не умирает. Береги себя, наследница Элары.

Он исчез. В комнате снова стало тепло, и только лёгкий аромат лаванды напоминал о том, что разговор был не сном. Пуш открыл глаза, зевнул, потянулся и посмотрел на Николетту сонными глазами-росинками.

— Ты с кем-то говорила? — спросил он.

— С Алиром, — ответила она, натягивая штаны и зашнуровывая башмаки, сплетённые из странных корней, которые подарили корвиты. — Собирайся. Нам нужно в Серебристую Пику.

— А завтрак? — жалобно спросил Пуш. — Шот обещал уху с летающей рыбой. Говорил, это его коронное блюдо. А коронное блюдо нельзя пропускать, это неуважение к корвитам.

— Там перекусим, — отрезала Николетта, но, увидев выражение его морды, вздохнула и добавила: — Возьмём с собой лепёшек. Шот не обидится.

— Шот обижается на всё, — пробормотал Пуш, но спорить не стал, только вздохнул с видом мученика, которого не понимают в этом жестоком мире.

Она не стала открывать портал отсюда. Это было слишком рискованно, да и неизвестно, возможно ли это вообще. Асвеллор был отделён от Арканты завесой. Вместо этого Николетта вышла из мира Первых там же, где вошла, через камень Хранителя, и уже оттуда открыла портал в свои покои.

Серебристая Пика встретила её тишиной. Не той уютной, домашней тишиной, которую она помнила. А тяжёлой, давящей, словно сама Пика затаила дыхание, ожидая чего-то. Стены, знакомые до каждой трещины в камне, показались чужими. Слишком правильными, слишком спокойными. Словно кто-то нарисовал их заново, но забыл добавить жизни.

В отцовском кабинете на столе лежала раскрытая книга, рядом стояла чашка с остывшим чаем. Николетта провела пальцем по краю чашки, он был холодным. Значит, отец пил здесь несколько часов назад, а потом ушёл. Не дочитав, не допив. Это было не похоже на него.

— Он в малом зале Совета, — сказал Пуш, спрыгивая с плеча. — Я чувствую. И он не один.

— Лияр?

— Да. Они спорят. Твой отец... он злится. Очень.

Николетта кивнула и двинулась по коридору, стараясь ступать бесшумно. Пол под ногами был холодным, и холод этот поднимался всё выше, пробираясь под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Она толкнула тяжёлую дверь, и та открылась беззвучно, словно только и ждала её прихода.

Великий Торон сидел за столом, разложив перед собой свитки, которые, судя по смятым краям, он перечитывал уже не раз. Он выглядел так, словно не спал несколько ночей. Под глазами залегли тени, лицо заострилось, а на скулах играли желваки. Когда он увидел дочь, его лицо сначала вытянулось от изумления, а потом потемнело от гнева, такого тяжёлого, что воздух в зале сгустился.

— Николетта, — воскликнул он. Голос прозвучал так, что Пуш, который только что сидел на плече, мгновенно спрятался за её спину. — Где ты была? Ты должна быть в Центре. Твои занятия...

— Я пришла не за этим, — Николетта шагнула вперёд, чувствуя, как колотится сердце, но заставляя себя не отводить взгляд. — Папа, мне нужна Печать Элары.

Отец резко встал. Стул с грохотом отлетел назад. Он замер, глядя в сторону огромных окон, за которыми медленно плыл день, и Николетта видела, как он пытается взять себя в руки. Пытается, и не может.

— Откуда ты знаешь об этой книге? — спросил он наконец. Голос его был спокойным, слишком спокойным, как вода перед бурей. Но в нём появилось что-то, чего Николетта никогда не слышала. Страх.

— Алир сказал.

— Алир, — отец закрыл глаза. Его лицо на мгновение стало чужим, старым, измученным. — Страж Алира. Ты разбудила его, когда... — он не договорил, только провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую боль.

— Папа, мне нужна Печать. Первая из семи. Без неё я не смогу...

— Зачем? — он шагнул к ней, а в его глазах была такая боль, что у Николетты перехватило дыхание. — Что ты задумала, дочь? Почему ты не в Центре? Где ты была всё это время? И что это было во время Игр? Та сила, которая проснулась в тебе. Ты обязана научиться управлять ею! Она опасна!

— Я знаю, что она опасна, — тихо сказала Николетта. — Но я не могу рассказать тебе всего. Пока не могу.