Наташа Айверс – Моя ведьмочка (страница 6)
— Мягкая посадка, ведьма, — говорю тихо, ухмыляясь.
И тут лезет он. Егор. Мелкий задиристый придурок. Пробегая мимо, цепляет Стефанию плечом так, что её разворачивает и она чуть не падает. А он ржёт и бежит ко мне, видимо, думая, что я кивну ему — мол, молодец, помог. Внутри у меня за эти пару секунд как будто что-то взорвалось. В солнечном сплетении резко вспыхивает жар — как искра в порохе. Гнев кипит под рёбрами. Только я могу её толкать. Когда Егор подходит, я отворачиваюсь ото всех и кладу ладонь ему на плечо. Мы, будто закадычные друзья, решили потрепаться. Большой палец упираю чуть выше ключицы — точка мягкая, нервный пучок. Давлю так, что у него перехватывает дыхание. Он, задыхаясь, открывает и закрывает рот, лицо искажается.
— Слышь, Егорка — говорю тихо, наклонившись к его уху. — Отвали от неё. Ещё раз дотронешься — руку сломаю.
Он пытается вывернуться, и я нажимаю чуть сильнее.
— Понял? — шиплю сквозь зубы
— П-понял — просипел он. Лицо алое, согнутая спина.
Я ослабляю хватку, хлопаю его по плечу — по-братски. Никто ничего не видел. Егор отходит и падает на скамейку, делая вид, что шнурки поправляет. Правильно, Егорка. Поправляй. Никто не смеет вставать у меня на пути.
Свисток. Новая подача. Стефания снова идёт на меня — рвётся, чиркает мне локтем грудь. Ох, хороша. Носится, как ветер. Упрямая. Злая. Я на секунду ловлю себя на мысли, что любуюсь, — и сразу внутри звучит отрезвляющий разум голос: “Ну конечно, Марсель, опять её чары!” Чары или нет, но я не даю ей пройти. Закрываю путь корпусом, держу низкий центр тяжести. Она пытается, но я перехватываю мяч прямо из её рук.
— Пробуй ещё, ведьма.
Она пытается ещё и ещё, но безуспешно. Через пару минут раздаётся свисток. Всё. Игра закончена. Её команда проиграла, как и должно было быть. Стефания стоит у линии, тяжело дышит. Пальцы сжимают мяч так, что костяшки белеют.
Чуть позже я стою у стены в коридоре, бутылка воды в руке, вытираю лоб рукавом.
Смотрю, как она выходит из спортзала — волосы спутались, тонкие пряди прилипли к шее, лоб влажный, щеки розовые. Идёт ровно, взгляд не поднимает, но я вижу по плечам — проигрыш ей неприятен. Милка идёт рядом, жестикулирует, тараторит. Увидев меня, впивается взглядом, будто когтями. А я только ухмыляюсь. В груди тепло. Словно наелся чего-то вкусного. Тело брызжет энергией. Внутри — жара больше, чем после интенсивной тренировки с парнями. Мелкие смешки выходящих пацанов заполняют коридор. Кто-то похлопал меня по плечу: «Красава!» Но я слышу их как сквозь вату.
Всё внутри зудит: хочу ещё. Мне мало.
Улыбаюсь. Пусть думает, что сегодня всё закончилось. Пусть отдыхает, зализывая раны своей гордости.
Мы продолжим завтра. И посмотрим, ведьмочка, на что ты способна без своей магии, которая на меня вообще не действует.
Кто сказал, что здесь скучно? Я? А вот и нет. Спасибо тебе, ведьма. А то я уж думал — сдохну тут от скуки. А теперь — держись.
Я буду рядом. Буду мешать твоим фокусам. Буду смотреть, как ты дёргаешься и пытаешься нас всех обмануть. И посмотрим, кто из нас сдастся первым. Спорим — не я.
Глава 8
Шум спортзала ещё звенит в ушах, даже когда мы с Милой выходим на улицу. Мартовский ветер хлещет по лицу, сбивает дыхание — и в этом холоде, странным образом, легче дышать. Я вдыхаю поглубже, словно смываю с себя запаха пота, мячей и спортивного зала, где он смотрел на меня так будто я — никто. Или того хуже.
— Вот же гад! — взрывается Мила с первой же ступеньки крыльца. Она не смотрит на дорогу — жестикулирует так, что шапка съезжает набок. — Ты видела?! Ты это видела?! Он что, вдруг решил показать всем, что теперь тут главный?! Да он да если бы не учитель, я бы ему
Я усмехаюсь.
— Что бы ты ему? Кубики бы пощупала? — поддеваю я тихо.
— Иди ты! — Милка пытается легко толкнуть меня плечом, но поскальзывается и спотыкается о сугроб. Я хватаю её за локоть, иначе полетит носом в грязную снежную кашу. — Я серьёзно, Стеф! Ты же видела, что он творил! Вся эта показуха: «Смотрите, какой я герой, заблокировал девочку!» Тьфу!
Она фыркает так громко, что прохожий оборачивается, но Мила ничего не замечает, пылая справедливым гневом.
— Он специально, я тебе говорю! Унизить хотел. Перед всеми! — она снова машет руками, волосы выбиваются из-под шапки. — И Егор этот ещё... Как он тебя «случайно» задел? Небось подлизывается к этому гаду. А сам всё время: ах, посмотрите, «я весь такой правильный». Да у меня слов нет! Я бы
Под ногами хлюпает грязный снег, фонари жёлтым светом подсвечивают мокрые ветки деревьев. Я иду рядом с возмущающейся подругой и чувствую, что внутри закипает. Не обида — злость. Глухая, ровная. Как если бы костёр внутри раздували неспешно, но упорно.
— Да пусть, — отрезаю я вдруг. — Ничего. Завтра посмотрим, кто кого. Пусть он думает, что прижал меня. И что я поджала хвост и испугалась. Пусть немного помечтает.
Мила останавливается, хватает меня за рукав.
— Стеф Ты только не думай, что это правда. Я имею в виду то, что он про тебя несёт. Ладно? Я никогда так не думала — и никто так не думает. Это он один такой умный нашёлся. Может, ты и ведьмочка, но ты хорошая. И вообще — в этом ничего такого нет, поняла? — Она говорит быстро, захлёбывается словами. — А вот он — козёл. По жизни козёл. И это не лечится. Так что уж лучше быть ведьмочкой, чем козлом.
Я смотрю ей в глаза — под этим уличным светом они кажутся почти янтарными. Всегда тёплые, с искрой лукавства. Только вот сейчас в них лишь слёзы обиды.
— Поняла, Милка. — Я киваю. — Но поверь мне: если кто и пожалеет о его словах то уж точно не я.
Я вытягиваю губы в злую улыбку.
— Я ему ещё покажу, Милана. Он ответит за каждое слово. За каждое оскорбление. И за твою обиду тоже.
Дверь хлопает за спиной, дом встречает меня теплом, запахом сушёных трав и светом из кухни.
Я скидываю рюкзак прямо на пол, стаскиваю ботинки — хлопок подошвы звучит так обыденно, что внутри на миг всё обрывается. Ещё утром я была просто обычной девчонкой: мечтала стать ветеринаром и скучала по одноклассникам. А теперь — ведьма, которую ненавидят.
Я слышу шум на кухне: стук чашек, звон ложек о фарфор, тихий плеск чайника. Бабушка встречает меня чашкой чая. Я прохожу по коридору, и Ба уже стоит у края кухонного стола. Старое серебряное кольцо с рубинами блестит на пальце, когда она размешивает заварку в пузатом чайнике. Плечи чуть напряжены — я вижу, как дрогнули её пальцы, когда она заметила меня.
Она поднимает глаза, и всё. Её взгляд пробирает до самых костей. Ба всегда так смотрит: будто видит больше, чем ты сама готова показать.
— Иди сюда, — тихо говорит она. Голос чуть хрипловатый, родной, успокаивающий. Я подхожу. Ба откладывает ложку, оставляет чайник, вытирает пальцы о чистое вафельное полотенце и медленно берёт меня за подбородок. Тёплые пальцы пахнут мятой и чем-то горьковатым. Полынь? Наверное, полынь. Ведьмина трава, что «правду показывает, какой бы горькой она ни была». Надо же, как много я помню из того, что она шептала мне ещё в детстве.
Она долго смотрит в глаза. Я пытаюсь отвести взгляд, но она не даёт — крепко держит меня за подбородок.
— Ох, девочка моя — выдыхает она, тихо-тихо. — Я так и знала.
И прежде чем я успеваю что-то спросить или возразить, Ба вдруг притягивает меня ближе. Она обнимает, прижимает к себе, как в детстве. Запах её халата — полынь, лаванда и тёплый мёд
— Держись, Стефания. Держись, моя ведьмочка, — шепчет она мне прямо в висок. — Ты справишься. Ты сильная.
Внутри что-то щёлкает. Я утыкаюсь носом в её плечо, вдыхаю её запах — пахнет домом, детством — и чувствую, как горло сжимается. Я выпрямляюсь, выдыхаю:
— Спасибо, Ба. Я... я справлюсь.
Она кивает, отступает на шаг и снова берётся за свой чайник — разговор окончен. Но я-то знаю: разговор только начинается. Внутри нарастает ком. Я иду в душ, чтобы смыть с себя всё лишнее. И чтобы там, под горячей водой, наконец позволить себе слабость хоть на миг.
Горячая вода бьёт по плечам и голове так сильно, что кажется — вот-вот смоет кожу. Я подставляю лоб под струи, зажмуриваюсь и слышу, как шум воды глушит всё вокруг: гул мыслей, голоса одноклассников, его «ведьма» — всё тонет в этом ровном, тёплом шуме.
Я шмыгаю носом, провожу руками по волосам, выжимаю мокрые пряди. Горячие капли стекают по губам. И вместе с ними — ещё что-то солёное. Слёзы. Я чувствую, как подбородок дрожит, и понимаю — всё, хватит держать в себе. Ба сломала эту плотину одним взглядом и объятием — и спасибо ей за это.
Я рыдаю, закрывая рот ладонями, чтобы никто не услышал. Слёзы горячие, злые. Они солёные и горькие, как обида, которая всё копится. Не с сегодняшнего утра, нет. Это началось задолго до сегодня. Всё это берёт начало с того дня, в детстве, когда я впервые услышала в свою сторону:
“
Где-то внутри под ребрами медленно поднимается другая волна. Не жалость к себе, а злость. Жгучая, как раскалённый уголёк. Я чувствую, как эта злость собирается в груди, растёт.
— Больше ни одной, — шепчу я горячо, сквозь воду и пар. Голос срывается,. — Я больше не пролью ни одной слезинки из-за тебя, Верис. Ни одной. Это война. И победа будет за мной.