Натан Раух – Идеальный мир для кузнеца 2 (страница 19)
— Видишь? — сказал Дед. — Даже простой взмах мечом собирает энергию, хоть понемногу. А клинок в руке воина напитывается его силой. Поэтому тот, кто отнимает жизнь в ближнем бою, всегда будет сильнее того, кто сидит на стене и стреляет из лука.
К магии это, конечно, не относится, но для тебя сейчас это не так важно.
Когда клинок противника ранит тебя, он уже будет нести в себе чужую энергию, и твое тело ее впитает. Часть ее заживит твои раны, часть — усилит твой дар. Так что твое безрассудство, если будет повторяться, со временем сделает тебя таким же, как Генрих.
А он был ох как хорош — врагов ужасал одним видом.
Помню, в битве у замка Варгор Генрих вышел один на поединок. Против него выставили лучшего бойца — на две головы выше, в плечах в разы шире, обоерукого.
Генрих против него выглядел как ребенок.
Когда они начали биться, воин замка нанес несколько серьезных ударов до того, как Генрих успел отскочить. Каково же было его удивление, когда раны на теле противника затянулись в считаные секунды, а сам он, взревев, с неимоверной скоростью бросился на него. Перепрыгивал с левой ноги на правую, так что направление удара было не угадать. В последний момент он резко подпрыгнул, пролетел над рыцарем и всадил меч тому прямо в шею — туда, где кончался латный доспех. Воин замка рухнул как подкошенный. Из-за того что Генрих двигался на предельных скоростях, скорее всего, все, что тот увидел, — это тело, метнувшееся в его сторону, и ощутил клинок, пронзивший его.
Я переваривал услышанное.
Охренеть!
Ну и мир!
Все шиворот-навыворот. Получил по мордасам — сил прибавилось. Был бы у меня в детстве такой дар, я бы каждую драку разнимать лез.
— А теперь поспи. Завтра у тебя тяжелый день.
— В смысле — у меня тяжелый день? Куда, нафиг, еще тяжелее? — Я аж подобрался. — Ты что-то знаешь? Че, гоблины готовят очередные Игры или нападение? Может, поможешь мне чем-нибудь?
Дед рассмеялся — впервые за весь разговор, в голос:
— Тебя ждет нечто похуже, Хранитель. У твоей спутницы накопилось множество вопросов к тебе, и отвечать придется на все.
Я вздохнул.
— Да уж, то еще испытание. Легче, наверно, еще раз с гоблинами схлестнуться.
Дед хмыкнул. Я хмыкнул в ответ. А в следующий момент понял, что сил у меня нет ни на смех, ни на мысли. Мои веки сами опустились, и я провалился в спасительный сон.
Интерлюдия
Разбудил ее запах жареного мяса, который настойчиво вползал в нос. Живот тут же отозвался голодным урчанием, а Эленсия лежала с закрытыми глазами и пыталась понять, сон это или горячечный бред после того, как она десять дней жила на пределе сил.
«Ну вот и все, — подумала она. — Теперь мне еда мерещится».
А чему удивляться…
Эти десять дней она вытаскивала человека из-за грани смерти, и десять дней они жили тем, что ей удавалось добыть. Добывалось, надо сказать, скверно: за все время она сумела убить лишь двух шерахов.
Остальные вылазки заканчивались одинаково — либо добыча не находилась вовсе, либо приходилось отступать, чтобы самой не стать добычей.
Как в тот день, когда она вместе с братом и отцом отправилась на охоту.
Тогда ее спас брат, вогнав стрелу точно в глаз секача.
И именно тогда отец сказал ей:
— Милая моя, где бы ты ни оказалась, помни: быть во всеоружии и настороже надо всегда!
Сквозь полудрему мысли текли вяло, и, как назло, только о нем — об этом странном и непонятном человеке.
Куда бы он ни отправился — приносил именно то, за чем шел: воду, уголь. Если ему был нужен скрытый ход, он тут же находил его…
Словно замок сам давал ему все необходимое. В такое везение нельзя поверить, даже если оно создано с помощью магического ритуала. Старые, опытные следопыты редко с такой легкостью добывали то, что им нужно.
Значит, о себе он рассказал далеко не все.
А еще его тело…
За десять дней она изучила его раны лучше собственных шрамов. Плоть у него была крепка — крепче, чем у других людей. Ей доводилось видеть воинов, чье тело буквально уподобилось камню. До высшей ступени совершенства ему, конечно, далеко, но он уже укрепил себя, и довольно гармонично.
Его внутренний стержень был таким, словно он лет двадцать растил эту силу, постепенно накапливая и ничего не упуская. Так растят силу сильнейшие воины ее народа, у которых впереди целое столетие. Откуда такой путь у человека, чей век короче эльфийской юности?
И тут сквозь пелену мыслей она поняла, что рядом кто-то жует.
Ну нет. Это уже бред.
Эленсия резко подскочила и села.
Человек сидел у печи и ел, разглядывая носки своих сапог. Казалось, что ему нет никакого дела до того, что произошло десять дней назад.
— Ну наконец-то, — сказал он, не переставая жевать. — Я уж думал, будить придется. Есть будешь?
Челюсть у нее едва не отвисла. Она удержала лицо, не дав ни одной эмоции пробиться наружу — дочь дома Дальвантес умела это делать, — но внутри у нее все кипело.
Он провалялся десять дней!
А теперь эта гора мяса сидит и попрекает ее долгим сном.
И как сидит: у стены небрежно брошены три туши шерахов, лапы их шипят над огнем, у пасти печи дожидаются очереди гоблинские трупы, а сама печь раскочегарена так, что Эленсии жарко даже лохмотьях.
И улыбается.
— А я тут печку для тебя натопил, чтобы ты не замерзла. А то проснулся — аж кишки к спине прилипли. Подумал, что ты тоже голодная. Вот, немного лап поджарил.
Эленсия поднялась. Рука сама легла на рукоять клинка — как ей хотелось сейчас вонзить его в самодовольного мужлана! На губах появилась усмешка.
— А знаешь… — Она подошла к нему, не отводя взгляда. — Десять дней и ночей я ухаживала за тобой, словно служанка. Обмывала твои раны. Убирала за тобой грязь. А ты… — Эленсия запнулась, не в силах высказать все, что кипело внутри. — Ты теперь сидишь передо мной, до неприличия довольный, будто так все и задумано. Мы заключали договор о помощи, человек. О прислуживании в нем ни слова!
— Да ладно. — Он даже жевать не перестал. — Ты меня десять дней вытаскивала, чтобы теперь что — завалить? Отомстить?
Узнай кто-нибудь из рода, что она выхаживала человека…
Но мысль оборвалась сама, потому что следом пришла память об исцелении, и по спине продрало ознобом — как же тяжело дались эти десять дней.
Ей нельзя прикасаться к источнику магии. Каждое обращение через выжженную печать оборачивалось пыткой: ее выворачивало над его ранами, она кусала собственное запястье до крови, чтобы не закричать, а в одну из ночей всерьез решила, что ее рассудок до рассвета не доживет.
Но выбора не было.
Человек показал себя достойно, и вдвоем у них больше шансов выжить. Все просто. Она повторяла себе это каждую ночь, как молитву предкам, которые ее больше не слушали.
Человек вздохнул.
— Ладно. Раз до сих пор не напала — значит, не так уж я тебя и достал. Правила я знаю: услуга за услугу. Говори, чем отплатить. — Он поднял ладонь. — Только не говори, что ножки помассировать или ушки. Я, конечно, не профессиональный массажист, но кое-что умею.
Эленсия покраснела и отвернулась к печи. Уши!.. Сказать такое эльфийке мог только законченный мужлан, невежественный варвар, выросший среди камней и коз.
Об ушах вслух не говорят! Никогда!
А этот сидел с таким видом, будто и не понял, что сейчас произнес.
Скорее всего, и правда не понял. Отчего-то от этого было только обиднее.
— Я хочу восстановиться, — отчеканила она, когда голос выровнялся. — Для этого мне нужно тренироваться. И уничтожать зеленых уродцев.
Он моргнул:
— Ну и что? Я-то здесь при чем?
— При том, что сегодня ты ведешь меня на охоту. И не вмешиваешься в нее. Совсем.
— А что тебе мешало ходить без меня? Я уж думал, ты всех гоблинов в замке завалила.