Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 54)
Если признать, что важные документы, связанные с III отделением и Бенкендорфом, мог доставить Вяземскому П. И. Миллер, то, надо думать, сведения Аммосова (шедшие от Данзаса), а также Анненкова, между прочим, имеют источником сообщения Миллера. Последний хорошо знал все, что делал граф Бенкендорф, и по должности своей владел едва ли не всеми его секретами.
Если сведения о жандармах, посланных в другую сторону, восходят к Миллеру, это уже не простой слух...
Время постепенно раскрывало «адские козни», окутывавшие последние дни Пушкина, и рассеивало мрак, за которым скрывалась подлинная история угрюмого николаевского тридцатилетия.
Глава IX. Долгоруковские бумаги
Освободили крестьян не Александр II, а Радищев, Новиков, декабристы. Декабристы принесли себя в жертву.
К 1861 году Вольная печать Герцена и Огарева «раскрепостила» уже немало областей российской истории: XVIII век, декабристы, Пушкин, 1840-е годы.
История прямых предшественников по мыслям и борьбе — декабристов только открывалась «антикорфикой» 1857—1858 годов.
После амнистии возвратившиеся декабристы сделались
Главными «поставщиками» этих рукописей в герценовскую печать были сами декабристы, связанные дружбой и делом с кругом молодых общественных деятелей, историков, публицистов — М. И. Семевским, А. Н. Афанасьевым, В. И. Касаткиным, П. А. Ефремовым, Н. В. Гербелем и особенно Е. И. Якушкиным. Как известно, Якушкин-младший был вдохновителем почти всех декабристских мемуаров 1850—1860-х годов, передавал уже завершенные рукописи другим свидетелям события для дополнения и затем отсылал их Герцену.
Вольная печать, однако, приводила в движение не только рукописи, исходившие от близких сторонников и соратников, но также разнообразные документальные пласты, скрытые под спудом еще за много лет до этого... Существенным эпизодом в сражениях за декабристское наследство были документы и материалы, собранные и опубликованные П. В. Долгоруковым, видным представителем русской эмиграции 1860-х годов, выступавшим по ряду вопросов, особенно при рассекречивании прошлого, заодно с Вольной печатью Герцена и Огарева.
Петр Владимирович Долгоруков — потомок знатнейшей княжеской фамилии (непосредственно происходившей от причисленного к святым древнего князя Михаила Черниговского), полагавший себя более родовитым, чем Романовы, — с ранних лет он был известен как нарушитель светских законов и приличий. Уже в 11 лет за какую-то шалость его изгоняют из камер-пажей, и придворная карьера пресекается. С юных лет 1е bancal (
Впрочем, к началу 1840-х годов аристократическая родня и свет решили, что если «непутевый князь» занялся дворянскими родословными, то это значит, что он утих и соответствует своему титулу и богатству. В течение многих лет он подготавливает четыре тома «Российской родословной книги», сохраняющих научную ценность до сего дня.
Все это, как выяснилось позже, было только поверхностью явлений, под которой накапливался грозный заряд обиды, мстительности, честолюбия, своенравия и, наконец, свободомыслия.
Меж тем в тиши Чернского уезда Тульской губернии и во время поездок в столицы и за границу князь узнавал, собирал, систематизировал разнообразнейшие секретные документы, рассказы, слухи.
Пушкина, как отмечалось, с опаской пускали в архивы, тайные мемуары императрицы Екатерины II не разрешалось читать даже взрослому наследнику престола. Подлинные документы Тайной канцелярии и Следственной комиссии 1825—1826-х годов лежали закованные в сундуках, а прочность замков постоянно свидетельствовалась...
И в это самое время «кривоногий князь» читает многие из запретных документов, а также те бумаги, которые в государственных хранилищах не числятся, но сохранились в громадных семейных архивах знатнейших фамилий. Долгорукова охотно допускают к своим тайнам честолюбивые аристократы, чтобы князь представил все «как нужно» в своих генеалогических трудах. С ним охотно и откровенно говорит князь Дмитрий Голицын, московский генерал-губернатор в течение четверти века, сын «пиковой дамы». Таков же с ним граф Петр Толстой, один из ближайших к Николаю I людей, некогда участвовавший в убийстве отца своего императора. Один из главных собирателей старинных и недавних документов — Петр Федорович Карабанов на девятом десятке лет не только принимает Долгорукова и потчует удивительными рассказами о прошедшем, но и завещает ему после смерти (1851 г.) целый сундук исторических рукописей.
«Я знавал много стариков, — вспоминает позже Долгоруков, — я всегда любил вызывать их на разговоры, слушать их, записывать их рассказы; воспоминания некоторых из них шли далеко назад и часто основывались на воспоминаниях других стариков, которых они сами знали в отдаленные дни их молодости. Явись к большей части таких людей человек, занимающийся историей, хоть будь Тацитом или Маколеем, ему бумаг этих не сообщат... Но явись человек, хотя бы ума ограниченного, только занимающийся родословными, и ему поспешают все показать и все сообщить»[399]. Для губернаторов, сенаторов, министров, даже членов царской фамилии Долгоруков — свой, а среди своих, за многими дверями, возникает иногда уютное чувство особой откровенности, когда можно высказать почти все про всех.
Первый тревожный для власти сигнал о направлении долгоруковских занятий поступил еще в 1842 году, когда под псевдонимом граф Альмагро князь напечатал в Париже по-французски «Заметки о главных фамилиях России»[400]. В этой книге он, между прочим, настаивал на том, что Романовы, воцаряясь в 1613 году, обещали советоваться с народом (земскими соборами), но вскоре позабыли свои конституционные заверения. Кроме того, в брошюре имелись намеки на некоторые события, давно приговоренные к умолчанию, — убийство Павла I, декабристы. Другое издание книги с прямым указанием на авторство князя Петра Долгорукова появилось тогда же в Брюсселе и Лейпциге[401].
Первоначально в Петербурге не разобрались, какова книга Альмагро. 22 декабря 1842 г. (3 января 1843 г.) газета Министерства иностранных дел «Journal de St. Petersbourg» еще рекламировала выходящий труд. Однако вскоре, как сообщала осведомленная английская «Morning post», «князь послал книги в Санкт-Петербург, где они произвели большую сенсацию, особенно предисловие от 7 января 1843 г., где говорилось о готовящейся истории России. Мы информированы, что Долгоруков не передал в верные руки свою историю и что он надеется такой мерой смягчить угрожающие ему репрессии»[402]. В русской печати, понятно, ничего не сообщалось об этой операции, и тем интереснее реакция осведомленной французской прессы.
28 марта 1843 года «Journal des debats» сообщала о приглашении Долгорукову явиться в Россию: «Его брошюра произвела громадное впечатление при дворе, словно она содержала ниспровергательные идеи и опаснейшие тенденции. Вот место, которое особенно сильно задело императора Николая: «Конституция, которой Михаил Романов присягнул в 1613 году, а его сын и наследник Алексей — в 1645, не разрешала государю без предварительного обсуждения обеих палат [земского собора, боярской думы] устанавливать новые налоги, заключать мир и приговаривать к смерти [...]. Петр I, который видел мало толку в конституционных формах, упразднил обе палаты, и после того ни одна русская книга не смела о них упоминать. Однако официальные документы сохраняются в государственных архивах».
Ссылаясь на известия, полученные от собственного корреспондента, та же газета отмечала другое место, вызвавшее гнев императора: объявление Долгорукова, что он представит русское дворянство «от его зарождения, покажет изменения в нем — как его цивилизовали силой против воли и как, однажды, встав на этот путь, оно зашло более далеко, чем желали его цивилизаторы». Развитие этой мысли Альмагро — Долгорукова обещалось читателям в сочинении, начатом автором три года назад «и в настоящий момент близком к завершению... Эта работа, озаглавленная “История России после установления династии Романовых”, будет завершена к маю».
Газета «Temps» 29 марта 1843 года сообщила, что нельзя было нанести худшего оскорбления Николаю I, как напомнить, что он занимает трон согласно конституционным условиям: «Император Николай к тому же имеет личные, особые мотивы гневаться на эти напоминания, так как он знает, что заговор 1825 года, который имел среди своих вождей Трубецкого, стремился к установлению конституции 1613 года, уничтоженной с основанием Петербурга»[403]. Смысл сочинения Долгорукова французские газеты видели в том утверждении, что свобода в России — очень древняя, а деспотизм — нов (когда-то эту мысль высказывала де Сталь).