Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 56)

«Российское Генеральное Консульство в Великобритании. № 497.

10/22 мая 1860 года.

Нижеподписавшийся, управляющий Генеральным Консульством, имея сообщить Князю Долгорукову официальную бумагу, просит сделать ему честь пожаловать в Консульство послезавтра в четверг, во втором или третьем часу пополудни.

Ф. Грот».

«Лондон, 10/22 мая 1860 года.

Если господин управляющий Генеральным Консульством имеет сообщить мне бумагу, то прошу его сделать мне честь пожаловать ко мне в Отель Кларидж, в Пятницу 13/25 мая, во втором часу пополудни.

Петр Долгоруков».

«Российское Генеральное Консульство в Великобритании. № 498.

12/24 мая 1860 года.

Нижеподписавшийся, управляющий Генеральным Консульством, имеет поручение пригласить Князя Долгорукова немедленно возвратиться в Россию вследствие Высочайшего о том повеления. Нижеподписавшийся просит Князя Долгорукова почтить его уведомлением о получении сего сообщения.

Ф. Грот».

«Письмо к Начальнику III отделения. Лондон, 17/29 мая 1860 г.

Князю В. А. Долгорукову.

Почтеннейший Князь Василий Андреевич, вы требуете меня в Россию, но мне кажется, что, зная меня с детства, вы могли бы догадаться, что я не так глуп, чтобы явиться на это востребование? Впрочем, желая доставить вам удовольствие видеть меня, посылаю вам при сем мою фотографию, весьма похожую. Можете фотографию эту сослать в Вятку или в Нерчинск, по вашему выбору, а сам я — уж извините — в руки вашей полиции не попадусь, и ей меня не поймать!

Князь Петр Долгоруков».

Там же публиковалась объяснительная «Записка кн. П. В. Долгорукова», где, между прочим, было: «В нашем веке неоднократно видели, как политические эмигранты возвращались на родину, а члены правительства, их дотоле преследовавшие, обрекались на изгнание. Искренно желаю, чтобы дом принцев Голштейн-Готторпских, ныне восседающий на престоле Всероссийском, понял наконец, где находятся его истинные выгоды; желаю, чтобы он снял наконец с себя опеку царедворцев жадных и неспособных (мнимая к нему преданность коих не переживет годов его могущества); желаю, чтобы он учредил в России порядок правления дельный и прочный, даровал бы конституцию и через то отклонил от себя, в будущем, неприятную, но весьма возможную случайность промена Всероссийского престола на вечное изгнание...

Князь Петр Долгоруков».

Как известно, это была не первая и не последняя выходка князя, разумеется, не столько против шефа жандармов — такого же потомка Рюрика и Михаила Черниговского, как он сам, — сколько против менее знатной, но более преуспевшей фамилии Романовых (небрежно обозванных Голштейн-Готторпскими)[413].

В мае 1860 г. сорокатрехлетнего князя догоняет высочайший указ «О запрете на имение...». Затем его лишают титула, объявляют изменником, изгнанником. Это был не первый и не последний дворянин, выступивший против своей власти и сословия. («Родился и жил я, — пояснял Долгоруков, — подобно всем русским дворянам, в звании привилегированного холопа в стране холопства всеобщего».) Однако никогда еще в решительной оппозиции и эмиграции не оказывался человек, одновременно столь знатный и столь осведомленный.

В том же номере герценовского «Колокола», где князь Петр просил князя Василия сослать в Сибирь его фотокарточку, было напечатано заявление:

«На будущее время я предлагаю издать следующие книги:

1) Россия с 1847 по 1859 год;

2) История заговора 14 декабря 1825 года;

3) История России;

4) Записки о России с 1682 по 1834 год;

5) Биографический и родословный словарь русских фамилий;

6) Мои собственные Записки, начатые с 1834 года (они ускользнули от осмотра бумаг моих, произведенного III отделением в 1843 году).

Князь Петр Долгоруков».

10 сентября 1860 г. Долгоруков писал из Ниццы другому русскому князю — священнику-иезуиту И. С. Гагарину:

«С будущего года я смогу ежегодно издавать обзор происшествий в России за каждый предыдущий год под заглавием «Des hommes et des choses en Russie en l’anntee 18...»[414]. Первая книга, о 1860 годе, выйдет, надеюсь, в феврале 1861 года; тут помещены будут биографии всех лиц, ныне занимающих в России важные места или имеющих влияние на дела, биографии, разумеется, политические, не вмешиваясь в частную жизнь»[415].

Через 2 месяца, 20/8 ноября 1860 года, из Парижа:

«Я буду ежегодно издавать по-французски «Revue annuelle des hommes et des choses en Russie»[416]. Обозрение 1860 года выйдет, надеюсь, в марте или в апреле 1861 года, и в нем помещены будут политические биографии наших деятелей и наших бездельников [...]. По довольно странному стечению обстоятельств, я живу в том же самом доме, где жил в 1842 и 1843 годах и написал брошюру графа Альмагро. Только теперешняя моя квартира выходит на улицу»[417].

Программу эту князь не выполнил, но — выполнял и за семь лет сумел нагнать страху на многих, по должности самых смелых подданных Российской империи. Вот перечень некоторых статей и очерков, напечатанных Долгоруковым за границей[418] (в скобках иногда указывается значение атакуемого лица):

Нынешнее положение дел при дворе. Взгляд назад. Император Александр Николаевич. Его характер и образ жизни. Его жена Мария Александровна;

Великий князь Константин Николаевич и константиновцы;

Карьера Мины Ивановны [всесильная фаворитка влиятельнейшего графа В. Адлерберга];

Граф В. Ф. Адлерберг и подрядчики. Граф А. В. Адлерберг. Их сестра графиня Баранова. Полудинастия Адлербергов и Барановых;

Гр. Блудов, В. П. Бутков. Кн. А. М. Горчаков [соответственно председатель Государственного совета, государственный секретарь и министр иностранных дел];

Александр Егорович Тимашев, А. Л. Потапов, семейство Шуваловых [в разное время начальники III отделения];

Граф Александр Густавович Армфельд и князья Барятинские [влиятельные придворные; А. Барятинский — наместник Кавказа];

Князь Александр Федорович Голицын [председатель многих секретных следственных комитетов];

Михаил Николаевич Муравьев. Биографический очерк [министр, подавитель Польши в 1863—1864 гг.];

Министр Ланской;

О том, что происходит в министерстве финансов;

Генерал-губернатор Анненков. Законодатель Войт;

Граф Киселев [министр, затем посол в Париже].

Многие важные, интимные подробности об этих персонах сопровождались пояснением автора: «я сам слышал...», «в беседе со мною...», «мне сообщили об этом...» — и далее ссылки на весьма уважаемые имена.

Князь писал недурно, Герцен даже ставил его как журналиста в пример Огареву. В работах его был, пожалуй, лишь один явный недостаток, о котором довольно точно написал однажды Долгорукову князь И. С. Гагарин[419]: «Княже Петре! Хотя я теперь очень занят разными церковными и духовными упражнениями, я немедленно от доски до доски прочел твои листы. Что же тебе сказать после чтения? Любопытно и зело полезно и весьма, но иногда и чересчур круто сказано. Ты мне напоминаешь Курбского, но у Курбского корреспондентом был Грозный, а Грозного теперь нету. Мне кажется, что можно бы было то же сделать, но мягче; а тебя читаешь, читаешь, а вдруг шум раздается, как будто тяжелая оплеуха упала на какую-то щеку, немножко опомнишься, продолжаешь читать, страницу перевернул, вдруг — бум! Опять раздалась оплеуха, и на другой щеке, так что иногда невольно жаль становится всех этих щек, а если бы то же понежнее сказать, можно бы так было устроить, что их совсем не жаль, а, напротив, они еще смешны».

Этой манеры князя всегда побаивался Герцен и, когда давал коллеге-эмигранту «место под Колоколом», был готов к бурным сценам, даже к вызову на дуэль за попытку разбавить крепчайшие «долгорукизмы».

Однако «издержки характера» все же не уничтожали смысла публикаций, и при всех идеологических различиях и разногласиях Герцен и Долгоруков часто выступали сообща.

«Всем известны, — писал Долгоруков в 1861 году, — высокий ум А. И. Герцена, его блистательное остроумие, его красноречие, своеобразное, колкое и меткое, и замечательные способности Н. П. Огарева, являющего в себе весьма редкое сочетание поэтического дара с познаниями по части политической экономии и с даром обсуждения вопросов финансовых и политических. Мы не разделяем политических мнений гг. Герцена и Огарева: они принадлежат к партии социалистов, а мы принадлежим к партии приверженцев монархии конституционной, но мы душевно любим и глубоко уважаем Александра Ивановича и Николая Платоновича за их благородный характер, за их отменную благонамеренность, за их высокое бескорыстие, столь редкое в наш корыстолюбивый век»[420].

Впрочем, для Долгорукова характерны и резкие «качания», и прямо противоположные суждения. В своих изданиях он мог защищать восставших поляков, солидаризироваться с Герценом и в то же время писать Гагарину, что мечтает о «свободной от русского золота и от польских претензий русской типографии за границей»[421]. Очень «по-долгоруковски» описано свидание князя с Герценом, Огаревым и Бакуниным в письме от 31 октября 1862 года:

«В Лондоне я провел две недели: видался с Герценом, который так же остроумен и так же легкомыслен, как и прежде; с Огаревым, по-прежнему добрейшим и тупоумным; познакомился с Бакуниным, умным, но самым взбалмошным существом, истым героем баррикад: накануне и на другой день после баррикад невозможным, но в самый день битвы великолепным.