Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 55)
Николай I и Бенкендорф затребовали Долгорукова в Россию, где его арестовали и отправили на службу в Вятку (за восемь лет до того именно в Вятке уже отслужил ссыльный Александр Герцен). Однако даже из ссылки опальный князь сумел надерзить: он написал Бенкендорфу, что смиренно принимает перемену местожительства, но, согласно закону о вольности дворянской, никто не может заставить его служить. Николай был так изумлен, что велел «освидетельствовать умственные способности» сосланного, и все же от службы освободил, а вскоре вернул из ссылки (слишком знатная фамилия и влиятельная родня!). К тому же другой дворянский публицист — Иван Головин, выступивший в это время с заграничным памфлетом против Николая I, отказался вернуться по вызову III отделения, был объявлен вне закона и косвенно облегчил участь более послушного Долгорукова[404].
В секретных государственных архивах осталась часть долгоруковских бумаг, конфискованных у него при аресте[405]. Князь продолжал свои генеалогические занятия, но после полученной встряски сделался много осторожнее. Впрочем, его сложные оппозиционные настроения не выветрились от вятских морозов. Уже в это время аристократический протест «боярина» Рюриковича соединялся с мыслями о пользе различных дворянских выступлений против деспотизма. В частности, Долгоруков видел в своих действиях продолжение декабризма, претендуя на историческое наследство людей 14 декабря.
«Мы с тобою, уже доживающие пятый десяток лет наших, — писал позже Долгоруков И. С. Гагарину, — помним поколение, последовавшее хронологически прямо за исполинами 14 декабря, но вовсе на них непохожее; мы помним юность нашего жалкого поколения, запуганного, дрожащего и пресмыкающегося, для которого аничковские балы составляли цель жизни. Поколение это теперь управляет кормилом дел — и смотри, что за страшная ерунда. Зато следующие поколения постоянно улучшаются, и, невзирая на то, что Россия теперь в грязи, а через несколько лет будет, вероятно, в крови, я нимало не унываю, и все-таки —
Двенадцать листов заполнены не слишком разборчивым черновым почерком князя: «нотаты», т. е. заметки о декабристах[407]. Как будто ничего особенного — список осужденных по делу 14 декабря; список почти полный, 114 человек из 121, с точным указанием места ссылки, а также географии и хронологии последующих перемещений каждого по Сибири и Кавказу. Эти сведения сейчас легко доступны любому — достаточно взять изданный в 1925 году «Алфавит» декабристов, к которому первоклассные знатоки Б. Л. Модзалевский и А. А. Сиверс составили примечания с максимальным числом подробных данных о каждом революционере. Точные сведения о судьбе ссыльных взяты учеными в основном из тех дел, которые были заведены в секретном архиве III отделения на каждого осужденного декабриста и где фиксировались все скудные внешние перемены их существования: выход на поселение, разрешение или запрет служить, освобождение, но под надзором, или амнистия для тех, кто дожил...
Но откуда же в XIX веке князь Долгоруков мог получить такую сводку и, вероятно, позже поделиться ею с Герценом и другими противниками власти?
Сто четырнадцать лиц — и почти все сведения абсолютно точны; формулировки же часто именно такие, как в соответствующих делах III отделения.
Может быть, эти данные были почерпнуты у какого-либо ссыльного? Но каждый знал обычно лишь о группе товарищей, соседей по ссылке, и уже куда хуже представлял более дальних друзей по несчастью. Никто из них не мог бы верно и своевременно узнать десятки дат — скажем, день перевода Михаила Нарышкина из одного черноморского батальона в другой, точную формулировку секретного определения о необходимости «Дивова содержать в работах особо» или о смерти Лунина в Акатуевской тюрьме.
Наиболее вероятный вариант — князь Петр Владимирович (или его информатор) сумел при помощи своих связей заглянуть в секретные дела III отделения; возможно, через третьих лиц, усиливая свою просьбу деньгами или заверениями о необходимости для собирателя дворянских родословных точно знать, в какой глухой волости содержатся бывшие князья Волконский, Трубецкой, Щепин-Ростовский и в каком монастыре оканчивается жизнь князя Шаховского.
Дату проникновения Долгорукова, или его корреспондента, в недра «всероссийской шпионницы» (долгоруковское выражение) тоже можно установить. Дело в том, что подробнейшие сведения о судьбах декабристов обрываются на 1846 годе. Смерть Лунина (3 декабря 1845 г.) еще отмечена, об освобождении из Петропавловской крепости Батенькова (январь 1846 г.) тоже есть, но о перемещении его в Томск в марте 1846 года уже не сказано: видно, этот факт не успел еще осесть в секретном деле. Нет сообщения и об увольнении от службы Беляева-второго (21 января 1846 г.) и вообще никаких более поздних событий, как, например, смерть Иосифа Поджио (1848 г.), Митькова (1849 г.) и др.
Конечно, версии о том, как князь получил эти данные, могут быть разнообразными; не исключено, что справка, обрисовавшая положение декабристов на 1846 год, составлялась для какой-то важной персоны, а к Долгорукову попала позже, но так или иначе в мертвое николаевское время, в конце 1840-х годов, из самого секретного николаевского ведомства утекли на волю сведения о тех, кого старались забыть...
Когда началась либеральная эра первых лет Александра II, Петр Долгоруков решил, что настал его час. Он буквально обстреливал нового царя и министров различными проектами по крестьянскому и другим вопросам, почти не скрывая своих конституционных убеждений[408].
О планах и настроениях князя в 1856—1860 годах свидетельствуют, между прочим, некоторые из его неопубликованных писем, сохранившиеся в архивах адресатов.
19 сентября 1858 года Долгоруков сообщал Н. В. Путяте подробности своих столкновений с тульскими крепостниками на заседании губернского комитета[409].
В письме Путяте от 21 декабря 1858 года из Петербурга Долгоруков сообщал, что когда Александр II назначил в Высший цензурный комитет трех сановников — Муханова, Адлерберга, Тимашева, то министр просвещения Ковалевский «просил назначить иных лиц, а именно литераторов, называя Тютчева, И. С. Тургенева и других; государь рассердился и сказал ему: «Что твои литераторы! Ни на одного из них нельзя положиться!» Ковалевский просил назначить хоть из придворных, но из людей по крайней мере известных любовью к словесности: кн. Николая Орлова, графа Алексея Конст. Толстого и флигель-адъютанта Ник. Як. Ростовцева — и получил самый резкий отказ. Таким образом, литература поступила под ведомство III отделения, и ясно обнаружились и совершенное неведение общественного мнения, и совершенное непонимание потребностей современных, и глубокая, родовая ненависть, со млеком всосанная, ко всему пишущему и мыслящему. Теперь сомнение становится столь же невозможным, как и надежды; положение безысходно и будущее грозно [...]. Вероятно, последствием этого комитета будет значительное усиление печати русской литературы за границею и рукописной литературы в России»[410].
В письме П. И. Бартеневу, 1 июля 1857 года, Долгоруков рассуждал о XVIII веке, но ни на минуту не забывал своего времени и своего недовольства:
«В 1767 году при собрании депутатов всероссийских двадцатитрехлетний граф Андрей Петрович Шувалов избран был секретарем и ему поручено было вести протоколы этого бессмертного собрания. Ему было дано несколько помощников, в том числе двадцатидвухлетний Мих. Илл. Голенищев-Кутузов. Заметьте молодость лет их. В то время не требовалось одного удара паралича для поступления в Сенат, а двух для поступления в Гос. совет»[411].
И в 1850-х годах, и позже возникали дискуссии о смысле долгоруковской оппозиции: одни находили, что князь — «красный либерал», другие — что все дело в желании (которое он, кстати, не скрывал) попасть в статс-секретари или губернаторы, третьи видели во всем сведение счетов Долгорукова со старыми недругами. И, по-видимому, все были правы: широкая и странная натура князя вмещала «несколько формаций» — от древнейших феодальных традиций до новейших конституционных идей. В конце концов «князь-республиканец» напугал свое сословие: «наверх» его не взяли, и он отправился за границу с немалыми деньгами и кипами исторических бумаг. Вскоре выходит его труд «Правда о России», который настолько соответствовал своему названию, что «кузен Базиль», т. е. шеф жандармов Василий Долгоруков, потребовал «кузена Пьера» к ответу. Хотя полемику вели весьма знатные персоны, политес не особенно соблюдался. «Что же касается до сволочи, составляющей в Петербурге царскую дворню, — писал Петр Долгоруков в III отделение из Парижа, — пусть эта сволочь узнает, что значит не допускать до государя людей умных и способных. Этой сволочи я задам не только соли, но и перцу». Вскоре в «Колоколе» появилась переписка князя с русским правительством, где, между прочим, имелись следующие (переведенные с французского) документы[412]: