Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 58)
Долгоруков же сурово обвинял Тургенева в «отступничестве».
К 1860-м годам относятся важные контакты Герцена и Долгорукова с одним из виднейших декабристов — Сергеем Волконским. Герцен вспоминал о встрече 1861 года: «Старик, величавый старик, лет восьмидесяти, с длинной серебряной бородой и белыми волосами, падавшими до плеч, рассказывал мне о тех временах, о своих, о Пестеле, о казематах, о каторге, куда он пошел молодым, блестящим и откуда только что воротился седой, старый, еще более блестящий, но уже иным светом...
Я слушал, слушал его и, когда он кончил, хотел у него просить напутственного благословения в жизнь, забывая, что она уже прошла... и не одна она» (
Отрывок из «Записок С. Г. Волконского» «Три предателя» (о Шервуде, Бошняке и Майбороде) с маскирующей ссылкой на «умершего декабриста» появился в долгоруковском «Листке» (№ 9, 6 июля 1863 г.) и на 38 лет опередил публикацию этих воспоминаний в России[438].
Публикация Долгорукова была снабжена обширными примечаниями об отдельных декабристах, вероятно, внесенными П. В. Долгоруковым: он ведь располагал, как отмечалось, тайным реестром о каторжно-ссыльной судьбе почти каждого члена тайного общества. О связи этого реестра с Записками Волконского свидетельствуют и некоторые подробности, сохранившиеся в долгоруковских бумагах: вслед за 14-м, последним листом упомянутого декабристского «Алфавита»[439], следует лист с записями Долгорукова о намерениях отдельных деятелей тайных обществ; затем, на пяти листах (16—20), переписанная рукой Долгорукова глава без начала и конца о «трех предателях». Это подтверждает правдивость долгоруковского утверждения, что Волконский продиктовал отрывок (или дал скопировать рукопись?).
Соседство «Алфавита» и «Трех предателей» могло быть случайным, искусственным, если только реестр декабристских судеб тоже не был представлен князю-эмигранту князем-декабристом (ссылка на обширные сведения о разных деятелях 14 декабря, полученные от Волконского, находится в некрологе декабриста, написанном Долгоруковым).
На 21-м листе в том же комплексе долгоруковских бумаг находятся тексты, скорее всего, восходящие к С. Г. Волконскому и не вошедшие ни в главу о «трех предателях», ни в полную рукопись мемуаров.
Под карандашным планом Иркутска и окрестностей рукой Долгорукова записано: «Когда хоронили Иосифа Поджио и католический священник шел за гробом, то при шествии мимо православной церкви Владимирской божьей матери на ... [отточие в тексте] улице священник православный вышел в облачении, присоединился к погребальному шествию и проводил того до кладбища».
Близость Волконского и братьев Поджио, похороны И. Поджио, умершего в январе 1848 года в доме Волконского в Иркутске, — все это позволяет видеть в этом тексте какой-то фрагмент, подготовительный материал к мемуарам С. Г. Волконского (как известно, доведенным автором только до начала 1826 г.).
Такие же фрагменты, возможно, записи Долгорукова за декабристом (о дате смерти и о месте похорон нескольких ссыльных), находятся на следующих листах того же дела (л. 22—24).
Когда пришло известие о смерти С. Г. Волконского, некролог его был помещен в «Колоколе»[440].
Сначала Герцен:
«Сходят в могилу великие страдальцы николаевского времени, наши отцы в духе и свободе, герои первого пробуждения России, участники великой войны 1812 и великого протеста 1825...
Пусто... мелко становится без них...
Князь Сергей Григорьевич Волконский скончался 28 ноября (10 декабря) [...] Спешим передать нашим читателям некролог, присланный нам князем П. В. Долгоруковым».
Некролог-биография Волконского, составленная Долгоруковым (и также опубликованная в «Колоколе»), является важным дополнением к запискам декабриста.
«Все помещенные здесь факты, — писал Долгоруков, — сообщены мне Волконским вместе со многими подробностями о декабристах, которые будут напечатаны в моих записках. Он просил меня не обнародовать их при его жизни и только согласился напечатать продиктованную им мне статью «Три предателя», Бошняк, Майборода, Шервуд, но поставил условием, чтобы означено было, будто статья извлечена из записок умершего декабриста. Эта статья помещена в 9-м № моего журнала “Листок”»[441].
Этот некролог не понравился некоторым людям, близким к умершему. Возмущение М. С. Волконского (сына декабриста, весьма преуспевающего в ту пору чиновника, будущего товарища министра) поддержал А. В. Поджио. В записках Н. А. Белоголового приводится краткое извлечение из бурного объяснения Поджио с Долгоруковым[442]. Мы не знаем, писал ли действительно Поджио за границу, но находим его развернутый протест в письме М. С. Волконскому (без даты, очевидно, 1866 г.). А. В. Поджио обвинял Герцена и Долгорукова в передаче «искаженного лика нашего старика», который будто бы «в первой встрече с незнакомым человеком становится весь нараспашку, с детской простотой говорит, рассказывает быль и небылицу, заявляет себя сотрудником заграничной печати, сочиняет (конечно, не своим слогом) целую брошюру о трех доносчиках»[443].
Страстный отклик Поджио был во многом несправедлив. Автограф воспоминаний, написанный характерным, крайне неразборчивым почерком Сергея Волконского, сохранился[444]. Долгоруков, разумеется, не инспирировал и не писал эти страницы за старого декабриста. Даже по свидетельству самого М. С. Волконского, отец его принялся за мемуары «лет за шесть до смерти» и работал над ними в течение 1860-х годов. За несколько страниц до главы о «трех предателях» находится определяющая дату фраза автора: «Пишу я... в 1862 году»[445]. Заметим, что даже через полвека, при издании воспоминаний С. Г. Волконского, предпринятом его сыном, были выпущены некоторые острые строки[446].
В одном случае выпущенные строки касаются впечатлений Волконского, которого везут под арестом в Петербург: из газеты «Русский инвалид» он узнает о том, что некоторые арестованные декабристы сдались, назвали товарищей. Следующие строки выпущены в печати[447]: «И сознаюсь искренне в этом как наставление для тех, которые замешаны в политику, что политическому лицу, попавшему уже к правительству, никогда не надо доносить...»[448]
Еще более сильно звучали в 1860-х годах строки о тридцати годах ссылки, также не попавшие в публикацию. «Но все это не изменило вновь принятых мною убеждений и на совести моей не лежит гнева и упрека»[449].
Тем же крайне неразборчивым почерком Волконский записал в последние годы жизни стихотворные строки, скорее всего, собственного сочинения[450]; это своеобразный комментарий к главе о «трех предателях»: мелькают черновые строки о Лунине, Акатуе, предателе Шервуде и между прочим:
По-видимому, в старом декабристе было куда больше энергии, огня и упорства, чем считали некоторые родственники и друзья.
Вокруг давно прошедших событий, имен, текстов, как видно, шли горячие, нервные споры. Слишком много и многие были задеты. Герцен и Долгоруков наносили ущерб противникам в прошлом и настоящем. Противники не оставались в долгу, и сражение не прекращалось.
В конце 1860-х годов мемуары Долгорукова (по сути не мемуары, а скандальная история двора и знати) приближались к 1800 году. Однако летом 1868 года пятидесятидвухлетний князь просит спешно приехать Герцена, с которым незадолго перед тем были порваны отношения. Герцен застает Долгорукова при смерти и крайне раздраженным. Прежде он угрожал властям, что сделает какие-то особые, сокрушительные публикации, если в России тронут его сына, но теперь, когда единственный сын прибыл к умирающему отцу, последний подозревает, и не без оснований, что наследник хочет увезти в Россию и сдать властям все секретные бумаги. Герцену умирающий безмерно обрадовался и тут же распорядился своим архивом: рукописи завещал польскому эмигранту Станиславу Тхоржевскому, своему другу и многолетнему сотруднику Герцена, однако душеприказчиками, обязанными следить за сохранностью и последующим опубликованием бумаг, объявлялись Герцен и Огарев.
Князь умер 6/18 августа 1868 году. О смерти его было доложено Александру II, и новый шеф жандармов П. А. Шувалов (сменивший «кузена» Василия Долгорукова и лично ненавидевший покойного за обличения семьи Шуваловых) получил несколько необычный царский приказ — добыть или уничтожить архив Петра Долгорукова. Прежде Александр II формально не спускался до «черной работы» III отделения и даже не всегда позволял ему докладывать о перехваченных письмах (это дело жандармских чинов, царь таких подробностей знать «не должен»). Однако здесь, в начале 1869 года, последовало недвусмысленное (разумеется, устное) «добыть» (т. е. выкрасть).
Петр Андреевич Шувалов (у Тютчева — «Петр по прозвищу четвертый, Аракчеев же второй») дал распоряжение своему помощнику Филиппеусу, заведовавшему секретной агентурой III отделения, и задание царя было доверено агенту Карлу-Арвиду Романну. Первый объект — архив Долгорукова. В инструкции подчеркивалось, что особенное внимание агент должен обратить на «частную переписку» покойного князя. Правительство боялось также опасных документов, которыми Долгоруков угрожал, если обидят сына.