Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 60)
В «Приложении» публиковалось несколько исторических документов из архива Долгорукова; ни один из них не мог бы еще в ту пору появиться в России: письмо императрицы Марии Федоровны Плещееву (26 марта 1801 г.) о гибели Павла I; страшный документ о расправах в Польше после подавления восстания 1830—1831 годов («Шанявский и Панкратьев»); фрагменты из записок Карабанова (о неудавшейся попытке Григория Орлова жениться на Екатерине II), несколько «сумасшедших» приказов Павла I; из секретной переписки духовного ведомства (1817 г.), мнение Государственного совета о помещиках Протасовых и их крестьянах; письма Никиты Муравьева, Волконского и Трубецкого иркутскому генерал-губернатору с отказом принять царскую милость — возвращение прав детям при условии перемены ими декабристских фамилий; наконец, документ о судьбе самого Долгорукова — письмо Бенкендорфа от 11 марта 1844 года о разрешении наказанному «графу Альмагро» жить в столицах.
Готовясь к встрече с Герценом, Постников «внутренне перестраивался» и, видимо, для вхождения в роль первые отчеты из Парижа писал более развязно, чем прежние, а 16/28 сентября даже осмелился рекомендовать начальству реформу российской гвардейской жандармерии на манер французской. Тут он зарвался, потому что на полях отчета Филиппеус начертал: «Его не спросили!»[457]
Наконец в начале октября 1869 года Герцен принял Постникова, и отчет агента об этой встрече заслуживает воспроизведения потому, во-первых, что у Кантора он опубликован неполно, отчего оставались неизвестными некоторые важные подробности последних герценовских мыслей и планов; во-вторых, доклад шпиона чрезвычайно характерен для подобного рода документов.
Письмо К. А. Романна — К. Ф. Филиппеусу от 3.Х.1869 г.[458]
«Не оставалось другого выхода, как идти к Герцену, ибо затянуть к нему визит значило бы избегать с ним свидания, и в этом отношении я не ошибся, ибо Герцен меня уже поджидал. Я постиг этих господ: с ними надобно быть как можно более простым и натуральным.
Я не знаю, родился ли я под счастливой звездой в отношении эмиграции, но начинаю верить в особое мое счастие с этими господами. Признаюсь, я почти трусил за успех, но, очутившись лицом к лицу с Герценом, все мое колебание исчезло. Я послал гарсона сперва с моей карточкой спросить, может ли г. Герцен меня принять. Через минуту он сам отворил двери номера, очень вежливо обратился ко мне со словами «покорнейше прошу». Следовало взаимное рукопожатие и приветствия, после чего Герцен сказал мне: «Я еще предупрежден был в Лондоне о вас, но, приехав сюда, я начал терять надежду вас видеть»[459]. Я ответил на это, что виною тому был Тхоржевский, выразившийся весьма неопределенно относительно права моего говорить с ним, Герценом, относительно бумаг.
Я был принят Герценом чрезвычайно хорошо и вежливо, и этот старик оставил на меня гораздо лучшее впечатление, чем Огарев. Хотя он, когда вы говорите с ним, и морщит лоб, стараясь как будто просмотреть вас насквозь, но этот взгляд не есть диктаторский, судейский, а скорее есть дело привычки и имеет в себе что-то примирительное, прямое. К тому же он часто улыбается, а еще чаще смеется. Он не предлагал мне много вопросов, а спросил только, где я воспитывался и намерен ли всегда оставаться за границей. На последний вопрос я отвечал осторожно, что надеюсь. Взамен скудости вопросов Герцен, видимо, старался узнать меня из беседы со мною. Он сам тотчас заговорил о деле. Я ему показал второе письмо Тхоржевского, на которое, улыбаясь, он сделал следующие замечания: 1) нельзя заключить, чтобы оно было писано бывшим студентом русского университета, 2) о других покупателях ему ничего не известно и 3) относительно того, чтобы ближе познакомиться, Герцен полагает достаточным нравственное убеждение, а не годы изучения человека. Есть нравственное убеждение, — как он говорил, — ну и достаточно.
Мы беседовали более двух часов и вот что постановили: 1) он, Герцен, на продажу мне бумаг совершенно согласен, о чем он Тхоржевскому и напишет и попросит у него решительного ответа в отношении условий, ибо он, Герцен, не хочет взять на себя быть судьей в цене. Он напишет Тхоржевскому на днях весьма обстоятельно и подробно, чтобы избежать всякого дальнейшего недоразумения и предоставить ему, если он желает, самому приехать сюда и втроем решить дело. Во всяком случае, Герцен хотел или лично, или по городской почте дать мне ответ через неделю. При этом, когда я захотел написать свой адрес, то он проболтался и сказал, что его знает, назвал гостиницу. Адрес ему сообщил, конечно, Тхоржевский, и он уже справлялся.
После часовой беседы, исключительно посвященной намерению моему купить бумаги для издания, Герцен пригласил меня завтракать с ним. Я отказался, но он настоял. К завтраку вышла из другой комнаты жена и дочь — 11 лет[460]. Первая из них женщина уже в летах, носит волосы с проседью, коротко остриженными. Она более серьезна, чем муж, и расспрашивала меня о развитии женщины в России и не будет ли наконец основан женский университет. Дочь была одета очень опрятно и чисто, с гладко зачесанными и в косички заплетенными волосами, говорила с родителями по-французски. У Герцена лицо красноватое, губы черные, небольшая борода и назад зачесанные волосы, почти совершенно седые. Вообще я заметил, что как господин, так и госпожа Герцен в приемах своих люди обыкновенные смертные. За завтраком г-жа Герцен и дочь оставались недолго и ушли в свою комнату, причем дочь поцеловала отца...»
Постников, как видим, чувствует себя перед Герценом как перед высшим начальством противной стороны и даже в отчете III отделению «по инерции» почтительно вежлив к самому Искандеру, удивляясь «совершенно обыкновенному смертному».
«Мы остались вдвоем, — сообщает далее Романн, — и продолжали беседу, которую мне невозможно передать в мельчайших подробностях[461].
Но вот характерные ее черты: 1) Герцену очень понравилась выраженная мною ему мысль печатать бумаги отдельными брошюрами и выпусками, например, взяв какой-либо интересный исторический факт из жизни того или другого царствования[462]. «Если вы так хорошо знакомы с делом издания, то бумаги не пропадут в ваших руках», — сказал он. В доказательство он привел изданную им недавно брошюру, название которой я не припомню.
2) Печатать, если я захочу, то удобнее всего в Женеве, ибо тогда Чернецкий не имеет права требовать возмездия за нарушение заключенного с ним условия[463]. В противном случае Герцен советовал бы мне печатать в Брюсселе, где печать обходится недорого.
3) Бумаги покойного князя, хотя и не все, Герцену положительно известны как документы высокого интереса в историческом или политическом отношении — за это он формально ручается.
4) Если бы я последовал его совету, то он указал бы мне на такие бумаги, которые можно бы по-русски напечатать здесь и при участии какого-либо влиятельного лица испросить разрешения на продажу такого издания в России, где оно имело бы громадный успех, а потому дало бы большую выгоду[464]. Я поблагодарил его за совет, выразив все трудности исполнения такого плана.
5) Спросил меня, не желаю ли я избрать себе посредника в оценке бумаг. Я ответил, что позволю себе рассчитывать на его нравственный авторитет и собственную мою оценку. Герцен сожалел, что Касаткин умер, ибо он мог быть между нами отличным посредником[465].
6) Обещал мне составить черновой контракт. Для него, как он говорил, это не составит никакого труда, ибо у него теперь есть черновая контракта, который он теперь же заключает с книгопродавцем Франком на исправленное и дополненное им свое сочинение «La Russie et la revolution»[466]. Он показывал мне и книгу, и черновую контракта.
Не припомню всех остальных подробностей разговора моего с Герценом. Он рассказывал мне, смеясь, много анекдотов из собственной жизни покойного князя П. В. Долгорукова, с которым он, Герцен, в последнее время не был в хороших отношениях[467].
Вообще я крайне доволен первым свиданием с Герценом. Дал бы бог скорее покончить благополучно; надобно вооружиться крайним терпением.
P.S. Герцен заверял меня, что он снова намеревается издавать “Колокол”».
Постскриптум содержит важное, прежде не публиковавшееся свидетельство: Герцен не раз говорил, что не считает «Колокол» прекращенным, что лишь «язык» его «временно подвязан». Теперь оказывается, что и за три месяца до кончины он готов был снова возобновить газету.
На следующий день Герцен и Постников снова встретились: «Ровно в 12 час. Александр Иванович зашел ко мне, якобы с визитом, — я был почти уверен в его деликатности, которую я, конечно, понимаю по-своему — очень хорошо, а потому его посещение меня нисколько не удивило.
+ В полтора часа он ушел. Видно по всему, что и Тхоржевский согласен не только в действиях, но и во взглядах на предмет. Так, например, записки Карабанова, подобно Тхоржевскому, Герцен считает весьма важными и находит, что полнее их нигде нет. Из них-то Герцен советовал мне извлечь, напечатать и стараться о пропуске в Россию. На это, смеясь, я ему заметил, что он говорит так, как будто я уже купил бумаги. “Не беспокойтесь — уладимся”+»[468].
Отзыв о бумагах Карабанова, конечно, интересное свидетельство, расширяющее наши представления об исторических воззрениях и интересах Герцена.