Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 62)
Не найдя Нечаева, Постников вернулся в Россию и вскоре умер. Но еще раньше, в январе 1870 года, не стало Герцена, и теперь уж некому было по-настоящему разобраться, что издал и чего не издал странствующий подполковник. Одним маленьким выпуском посмертное издание долгоруковских бумаг и окончилось. Действующие лица сходили со сцены, в Европе 1870—1871 годов зажигались новые войны и восстания — все смешалось, прошлое забывалось...
«Среди бумаг Романна, — писал в 1925 году Р. М. Кантор, — сохранился полный перечень купленным бумагам.
Куда они девались — неизвестно...»
Вероятно, архив Петра Долгорукова погиб — такой приговор произнесли или напечатали многие специалисты за те полвека, которые прошли со времени находок Кантора.
Рассказывают, будто известный исследователь русского освободительного движения и пушкинист П. Е. Щеголев соглашался отдать годы жизни, если б мог найти архив «князя-республиканца» (Щеголев, конечно, надеялся найти в тех бумагах и новые сведения относительно пасквиля против Пушкина).
В своей книге Кантор не приводит жандармской описи долгоруковских бумаг, и тем более удивительно, что не было попыток проанализировать по крайней мере этот перечень украденного. Его и искать-то не надо — Кантор прямо сообщил, что опись приложена к отчетам Романна, и так оно и должно быть: шпион не сдает начальству трофеи без точной описи захваченного...
Опись оказалась даже в двух экземплярах, в каждом около трехсот пунктов, и притом один пункт часто регистрирует объемистую пачку писем, толстый сборник или даже несколько томов[478].
Дипломы, грамоты, переписка рода Долгоруковых, самого князя Петра, его родителей, дядьев, пращуров: это естественно. Но среди родни — генералы, посланники, сенаторы, фавориты... Письма к Екатерине II, подписанные «монахиня Долгорукова», — от несчастной жертвы многолетних преследований, популярной в России «Натальи, боярской дочери».
Пачка материалов о Петре I. Заметки, нотаты о декабристах. Подлинные бумаги Ермолова, многочисленные проекты освобождения крестьян. Акт о восшествии Николая I и отречении Константина, переписка поэта Некрасова с Долгоруковым, анекдоты, биографии придворных, списки знатных лиц и сведения о них, собранные Карабановым, и еще, еще пачки бумаг под заглавием «Бумаги Карабанова», одиннадцать тетрадей по генеалогии. Письма различных видных современников: Гарибальди, Гюго, Мадзини, Бисмарка, Луи Блана. Еще декабристские материалы из Сибири.
Подлинники стихов Огарева. Письма князя И. С. Гагарина. Еще десятки названий — история, черновики статей для Вольных изданий, копии запретных стихов — документы двенадцати царствований, от Петра I до Александра II, и, сверх того, материалы по истории Франции, Германии...
Около некоторых пунктов сохранились пометы красным карандашом, кое-что, в частности перечень писем, слегка перечеркнуто... Подробный анализ описи должен явиться предметом специального исследования. Однако и без тщательного разбора ясно, что опись фиксирует громадное исчезнувшее собрание.
Следы украденного архива были неожиданно обнаружены автором в хорошо известном исследователям рукописном собрании библиотеки Зимнего дворца (ЦГАОР). Громадная библиотека русских императоров, естественно, состояла не из одних книг: множество писем членов императорской фамилии друг к другу, иностранным монархам, некоронованным особам; разнообразные государственные документы, по разным причинам не попавшие в Государственный архив, рукописные коллекции, собранные высокими или высочайшими персонами.
После 1917 года к этому собранию обращались сотни ученых, извлекавших отсюда факты и документы, прежде скрытые под спудом.
В нескольких томах размещается опись — перечень материалов, составляющих громадную коллекцию: около 4000 названий.
Мысль о том, что эта опись постоянно «рифмуется» с какой-то другой, знакомой, появилась с первых минут изучения: многие из содержавшихся в ней наименований, например «нотаты о декабристах», письма Петру Долгорукову от И. С. Гагарина, материалы к биографии Ермолова, анекдоты Карабанова, несомненно, были в реестре долгоруковских бумаг, похищенных Романном-Постниковым в 1869 году и пропавших «без вести»...
Правда, рукописи Долгорукова на этот раз не сосредоточены в одном месте, но рассеяны среди тысячи других писем, государственных документов и отчетов...
Задача выглядела ясной, хотя и громоздкой. Опись захваченных Романном долгоруковских бумаг (из фонда III отделения) сопоставить с описью фонда 728 (рукописей Зимнего дворца), выявить все «долгоруковские названия», рассыпанные среди царских бумаг, и ознакомиться с сохранившимися документами.
В рамках этой книги возможно показать только некоторые результаты этого изучения.
Молодого Ермолова боялся император Павел I и заключил его на несколько лет в тюрьму; позже его побаивался Александр I и сильно опасался Николай I — цари знали о надеждах декабристов на этого генерала. Николай, по сути, отправил его в почетную ссылку, но насмешек старого Ермолова боялись все — от титулярного до тайного... Достигнув почти 90 лет, он удостаивается высочайших почестей — посмертной боязни четвертого по счету императора.
Вот как откликнулась, например, на смерть Ермолова Вера Аксакова, дочь писателя, сестра славянофильских публицистов (в письме П. И. Бартеневу без даты): «Прочла в газетах о смерти Ермолова, славы нашей 12-го года, и духом возмутилась, так и высказалась вся глупая трусость нашего правительства, вынос вечером и без обедни, отпевание и увозят в деревню завтра же! [...]. Боже мой, отнимут его записки, и не достанутся они истории. Для этого и приезжал [вел. кн.] Михаил Николаевич и подлый Корф»[479].
Но кто-то уже позаботился: документы Ермолова еще при жизни его печатались в Вольной печати Герцена, а сразу после смерти записки генерала отправляются к Долгорукову.
Возникает догадка, не причастен ли был сам престарелый генерал к таким приключениям его рукописей...
Мирно покоятся теперь некоторые бумаги Ермолова и об Ермолове среди рукописей Зимнего дворца — кажется, там, где следует быть бумагам полного генерала и члена Государственного совета. Но прежде, чем попасть сюда, рукописи побывали в Брюсселе, Лондоне и возвратились в сундуке Романна... Еще предстоит сложная работа: опубликованное об Ермолове за сто лет в разных книгах и журналах сопоставить с тем, что осталось в долгоруковском архиве[480].
Под одним из соседних архивных номеров лежат никогда не публиковавшиеся письма Ивана Гагарина. Историки, особенно пушкинисты, обязаны насторожиться. Это не просто переписка двух оригинальных лиц, выброшенных судьбой в эмиграцию: над обоими — серьезнейшее обвинение в пасквиле на Пушкина. Долгоруков и Гагарин жили в ту зловещую осень 1836 года на одной квартире, были друзьями и, как видно из переписки, друзьями остались. Письма говорят о многом как по обрисовке характера пишущих, так и по сообщаемым фактам. О Пушкине прямо — ни слова; возможно, осталось без ответа письмо Долгорукова, с возмущением сообщавшего Гагарину 29 июля 1863 года о напечатанных в России обвинениях в их адрес[481]. Лишь одно место касается сходной ситуации — другого пасквиля, подложного письма, компрометировавшего графа Воронцова (в авторстве пасквиля серьезно подозревали все того же Долгорукова):
23/IX 1860 г. [Гагарин — Долгорукову]: «А ты в ноябре будешь в Париже. Говорят, что Воронцов выбрал плохого адвоката Матье; говорят также, что они нашли эксперов [так!], которые решили, что знаменитая записка писана тобою; но все знают, что на это суждение эксперов весу много давать нельзя»[482].
Переписка поражает откровенностью и даже некоторой развязностью.
30 мая 1860 г.
«Княже Петре! [...] Посылаю тебе сегодня русские стихи, которых я перед отъездом твоим никак не мог отыскать. Их приписывают какому [то] поэту, известному переводами песен Беранже: Курочкин или что-нибудь такое... Все здесь [в Париже] русские утверждают, что оба государства в теснейшей дружбе. Иные прибавляют, что очень может быть, что ты будешь жертвой такой дружбы, то есть что тебе не позволят жить в Париже. Я надеюсь, что это все пустяки и что скоро тебя опять увидим.
Король неаполитанский говорит, что он уже несколько раз победил Гарибальди. Гарибальди утверждает, что уже несколько раз победил неаполитанцев, я начинаю подозревать, что они вовсе не дрались.
На днях читал пятую книжку Шедо-Ферроти о военном устройстве[483]. Превосходно: по-моему, это самое тяжелое обвинение против Николая и так ясно показывает, какой он был мелкоумный, жертвуя пустякам самыми важными и жизненными вопросами»[484].
1 сентября 1860 года Гагарин сообщает Долгорукову лестную для того новость о предпочтении некоторыми читателями долгоруковских изданий перед герценовскими: «Имел я случай на днях много и откровенно разговаривать с одним молодым русским офицером артиллерийским, очень умным; я дал ему читать, по его просьбе, «Колокол» и твою книгу. Хотя он и одобрял многие статьи «Колокола» против злоупотреблений, бывающих у нас в России так часто, или, лучше сказать, составляющих не исключения, а правило, он поражен был этою мыслию, что Герцен не выражает мысли России и даже, по его словам, не хорошо знает ее; твою же книгу он читал с восторгом: вот, говорил он мне, человек, который положительно и основательно знает Россию и мнений и управлений, и ход дел: при том он выражает то, что думает, и то, чего желает вся Россия. Он недавно из внутренности России приехал и утверждает мне, что почти все без исключения желают конституционного правления, что самодержавие отжило свой век и корней никаких не имеет в народе. По его словам, как скоро будет приведено в исполнение освобождение крестьян, тотчас дворянство и крестьянство заодно будут действовать против чиновничества. Я хотел передать тебе эти разговоры, потому что они служат новым доказательством истинной почвы и истинного успеха твоей книги»[485].