Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 63)
Долгоруков радостно и тщеславно поддерживает эту тему (выше цитировались его колкости в адрес Бакунина, Герцена и Огарева). Понятно, сторонникам либерального конституционализма платформа Долгорукова импонировала больше, чем «крестьянский социализм» Герцена. Последнему противопоставлены даже такие наивные утопии, как приведенное Гагариным суждение «артиллерийского офицера» об отсутствии корней у самодержавия и мифическом блоке дворянства и крестьянства против чиновников...
Архив Долгорукова бросает исследователя из одних десятилетий в другие, касается целой галереи лиц. Немалый интерес представляет декабристская часть бумаг. Здесь копии официальных документов («Донесение следственной комиссии» и др.), сочинения Лунина, Бестужева и других декабристов, напечатанные в различных Вольных изданиях, а также некоторые подготовительные материалы к публикациям Долгорукова (выше говорилось о документах, связанных с С. Г. Волконским).
Однако некоторые из декабристских долгоруковских бумаг остались не использованными при жизни владельца: возможно, они должны были войти в незавершенные мемуары князя. О любопытнейшем декабристском «Алфавите» конца 1840-х годов уже упоминалось не раз.
Долгоруков какими-то, пока неведомыми для нас, путями получил небольшой комплекс бумаг декабриста А. М. Муравьева, младшего брата Никиты Муравьева: воспоминания Муравьева, документы о конфликте его жены Ж. А. Муравьевой с тобольским генерал-губернатором (1850—1851)[486]. Между прочим, некоторые декабристские публикации 1920—1930-х годов, почерпнутые из архива Зимнего дворца, были связаны именно с долгоруковскими бумагами, однако в то время это не было замечено исследователями. Таковы, например, стихотворение Ф. Ф. Вадковского «Желание» и его же краткая запись о требованиях тайного общества[487].
Ермолов, Бенкендорф, Гагарин, декабристы — это лишь частица сохранившегося долгоруковского архива; бумаги о помещичьем буйстве в Тульской губернии перед 1861 годом (Долгоруков сам — тульский помещик), заметки о 1730 годе (восшествие на престол Анны Иоанновны), о перевороте 11 марта 1801 года, о 12 царствованиях — от Петра I до Александра II...
Все это требует изучения и будет сопоставлено с опубликованным материалом. Многое было неизвестно в ту пору, когда Долгоруков владел этими бумагами, но посмертный их арест лишил ряд последующих публикаций «долгоруковского эффекта».
Сопоставление описи, составленной Романном, и долгоруковских материалов, рассеянных в собрании Зимнего дворца, показывает, что здесь сохранилась примерно половина похищенных в 1869 году материалов[488]. К сожалению, не имеется в наличии писем видных исторических лиц к Долгорукову, которым такое значение придавали начальники Романна-Постникова, автографов Гюго, Гарибальди, Мадзини, Кавура, Бисмарка.
Для истории долгоруковских бумаг важно, каким образом захваченные агентом III отделения документы столь мирно осели в архиве царской фамилии?
Дворцовое собрание рукописей в основном сложилось из трех элементов. Прежде всего из громадного собрания материалов и сочинений Модеста Корфа. Около многих пунктов «описи» — архивные пометы «СА», чем удостоверяется, что рукопись вышла из собрания великого князя Сергея Александровича (дяди последнего царя, убитого Каляевым в 1905 г.). — Наконец, третья коллекция, явившаяся фундаментом собрания Зимнего дворца, принадлежала князю Алексею Борисовичу Лобанову-Ростовскому. Князь, родившийся в 1825 году, окончил в 1840-х годах Александровский лицей, затем успешно служил по дипломатической части, в 1859—1863 годах был посланником в Константинополе, позже — орловским губернатором, в 1868—1877 годах состоял при Министерстве внутренних дел, затем посланник в Лондоне, Вене и в конце жизни — министр иностранных дел Российской империи. Много лет, не жалея времени и денег, Лобанов-Ростовский собирал старые книги и рукописи, которые завещал царской фамилии.
Чиновники, производившие опись библиотеки Лобанова-Ростовского, оценили ее в 20 тыс. руб., отметив среди книг разнообразные материалы и первоисточники «о славянах, крестовых походах, Византии, императоре Павле I, мальтийском ордене, королеве Марии Стюарт», литературу по геральдике, нумизматике, археологии. Рукописи князя состояли из «Автографов императорской фамилии» (13 царствований — от Петра I до Александра III), «Автографов замечательных лиц, имеющих значение для России», «Материалов по истории французской эмиграции» и других бумаг[489].
Как оказалось, около каждой без исключения долгоруковской бумаги в архиве Зимнего дворца стоит помета: «Из собрания кн. Лобанова-Ростовского».
И теперь картина в общих чертах проясняется...
Постников-Романн доставил сундук с бумагами Долгорукова и расписку на 6500 руб. Затем наиболее интересные документы безусловно были представлены царю, следившему за ходом всей операции. Но III отделение, не останавливавшееся перед средствами, любило возмещать свои расходы. Князь Лобанов, важная персона, состоящая при министре иностранных дел, бывший посол и губернатор, будущий посол и министр иностранных дел, конечно, очень скоро узнал о доставке долгоруковского собрания, и это известие должно было привести коллекционера в трепет. К тому же Лобанов интересовался родословиями и позже участвовал в (следующем после Долгорукова) издании родословных книг, предпринятом В. Руммелем, для чего были необходимы тетради и черновики Долгорукова. Остальные — ясно... Именно А. Б. Лобанов-Ростовский в 1871—1877 годах (вскоре после операции Романна-Постникова) публикует многие рассказы и заметки П. Ф. Карабанова в недавно созданном М. И. Семевским историческом журнале «Русская старина». Вероятно, III отделение уже получило от князя свой гонорар.
Таким образом, можно констатировать, что собрание Долгорукова не исчезло бесследно, что через 100 лет после похищения оно существует, но, увы, многого и очень важного в описи Зимнего дворца не обнаруживается.
Повторим, что как раз отсутствуют многие волнующие воображение письма — нет Гюго, Гарибальди, Мадзини, Кавура, Бисмарка, Каткова, Тьера, их нет не только в царском собрании — знатоки Гюго вообще не знают его писем к Долгорукову. Однако в отчетах Романна мы ловим отдельные фразы этих посланий[490].
Как уже говорилось, в жандармской описи названия этих документов легонько зачеркнуты и возле них пометы красным карандашом. Подобные бумаги, особенно письма государственных деятелей, обычно сохраняют, а не уничтожают; скорее всего, именно они были представлены на прочтение Александру II (ведь царь велел обратить особое внимание «на частную переписку князя»). Но что же потом стало с перепиской, где она? По многим книгам, справочникам, путем «опроса экспертов» разыскивались любые, пусть самые незначительные, письма к Долгорукову. Ведь «письма к...» — это послания, которые князь получил, а после агент Романн захватил.
Поиски долго были абсолютно без результата, но однажды в книге В. Невлера «Эхо гарибальдийских сражений» (вышедшей в 1963 г.) встретилось факсимиле письма Гарибальди к П. В. Долгорукову: 10 сентября 1867 года итальянский революционер благодарит за посланные ему мемуары князя. В примечаниях к тексту архивная сноска: Центральный государственный исторический архив в Ленинграде, фонд 931, опись 2, дело 21, лист 1.
Фонд 931 — это архив князей Долгоруковых; разумеется, не Петра Владимировича, но его родственников, для которых «князь-республиканец» был вредным побегом на старинном родословном древе.
Поскольку письмо Гарибальди значилось в списке Романна, легко конструировалась следующая гипотеза: фамилия Долгоруковых слишком знатна, чтобы оставлять ее в неведении насчет захваченного архива. Даже часть переписки осужденных декабристов, не имевшая прямого отношения к следствию, была после приговора возвращена родственникам. Переписку князя Петра Долгорукова царю неудобно было не вернуть в семью (за исключением лишь таких документов, как письма Ивана Гагарина: Гагарин почти эмигрант, в письмах говорится о Герцене, порицается православие...). Но если в фонде 931 сохранилось письмо Гарибальди, то, по логике, там же, рядом, должны лежать и другие...
Был обследован весь фонд 931 — архив Долгоруковых, состоящий в основном из бесконечной фамильной переписки: рядом с опубликованным письмом Гарибальди Петру Долгорукову хранились еще два послания тому же адресату: Англия, 1860-е годы, подпись Вудхауз. Они значатся и в описи Романна — любопытные послания английского общественного деятеля, явно сочувственные эмигранту[491]. Но более ничего... Поиск «долгоруковских бумаг» необходимо продолжать.
От князя-эмигранта видимые и незримые нити тянутся к тайнам двенадцати царей, пяти государственных переворотов, к сотне ссыльных декабристов, десяткам номеров эмигрантской прессы, ко многим страницам Герцена и, наконец, к преддуэльным дням Пушкина.
Заключение
Название воспоминаний Герцена «Былое и думы» явилось и своего рода формулой освещения «темных» десятилетий и веков: связь прошедшего, бывшего с думами о настоящем.
Хотя некоторые материалы Вольной типографии касались допетровской Руси (например, издание «Стоглава», воспроизводившее в 1860 г. документы 1550-х годов), но, как не раз отмечалось, былое для Герцена и Огарева — прежде всего и больше всего российская история XVIII — первой половины XIX столетия. Нелегко подсчитать, сколько раз Вольная печать обращалась к историческим темам: ведь кроме публикаций запрещенных документов и сочинений, эти сюжеты непрерывно присутствовали в книгах, статьях, заметках Герцена, Огарева и их корреспондентов. При этом герценовская печать часто координировала свои публикации с П. В. Долгоруковым и другими издателями-эмигрантами 1860-х годов. Достаточно заметить, что только в «Колоколе» и его приложениях, где меньше всего представлено прошедшее, а больше всего — сегодняшнее, злободневное, упоминания о Петре I находятся на 114 страницах; почти на 200 страницах встречаются декабристская тема и декабристские имена. Если же учитывать только публикации и статьи, специально посвященные рассекречиванию былого, то мы получим следующие результаты.