Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 52)
В эти же дни Вяземский взывает к другим осведомленным друзьям погибшего — сохранить точные свидетельства о случившемся. Поэта уберечь не удалось, но можно попытаться спасти его память от лживых домыслов.
Известное письмо свое А. Я. Булгакову от 5 февраля 1837 г. с подробностями насчет последних дней Пушкина[385] Вяземский просит показать И. И. Дмитриеву, М. М. Сонцову, П. В. Нащокину: «Дай им копию с него, и вообще показывай письмо всем, кому заблагорассудишь». Мало того. Вяземский сообщает: «Собираем теперь, что каждый из нас видел и слышал, чтобы составить полное описание, засвидетельствованное нами и докторами. Пушкин принадлежит не одним близким и друзьям, но и отечеству, и истории. Надобно, чтобы память о нем сохранилась в чистоте и целости истины». О том, что «собирают» друзья погибшего, видно из одной фразы все того же письма: «После пришлю тебе все письма, относящиеся до этого дела».
Очевидно, подразумевается именно «дуэльный сборник», о котором мы ведем речь. Через десять дней, 15 февраля 1837 года, Вяземский благодарит Булгакова: «Спасибо за доставленную копию с моего письма, которая пришла вчера очень вовремя и отдана отъезжавшему вчера же генералу Философову для сообщения великому князю»[386]. Как видим, полученные свидетельства Вяземский торопится разослать тем лицам, суждения которых много весят в свете. (Денис Давыдов взывал к Вяземскому в эти дни: «Скажи мне, как это случилось, дабы я мог опровергнуть многое, разглашаемое здесь бабами обоего пола».)
14 февраля 1837 года датируется самый ранний из всех известных пока сборников дуэльных документов, приложенный к тому самому посланию Вяземского великому князю Михаилу Павловичу, которое отправилось с генералом Философовым.
Брат царя был извещен о гибели Пушкина самим Николаем I (в письме от 3 февраля 1837 г.). Спустя одиннадцать дней Вяземский отправляет Михаилу длинное, дипломатически составленное послание, описывавшее главные обстоятельства последних месяцев пушкинской жизни (полностью опубликовано Щеголевым). К письму были приложены и главные дуэльные документы, позже оказавшиеся в архиве герцогов Мекленбург-Стрелецких — прямых потомков Михаила Павловича[387]. 14 февраля 1837 года Вяземский отправил восемь документов (из 12, составивших «дуэльный сборник»): анонимный пасквиль, письма Пушкина Бенкендорфу, Геккерну, ответ Геккерна, переписку Пушкина с д’Аршиаком. Нетрудно понять, откуда пришло к Вяземскому большинство документов. Кроме писем, ему адресованных, он сам, а также близкие друзья в первые же дни после 29 января общались с д’Аршиаком. Но особенно важно, что Вяземский через 17 дней после гибели Пушкина располагает не только текстом анонимного пасквиля, но также и письмом Пушкина графу Бенкендорфу от 21 ноября 1836 года.
В начале главы говорилось, что к появлению этих документов в «дуэльных сборниках», вероятно, было причастно некое лицо, имевшее доступ к секретным бумагам шефа жандармов и способное, например, сопоставить два экземпляра пасквиля, находившихся в архиве III отделения. Затем была отмечена близость дат (11 и 14 февраля), когда письмо Пушкина от 21 ноября было доставлено шефу жандармов и когда его текст оказался в руках Вяземского. Роль Павла Миллера в этой истории кажется немалой.
Уже дважды появлявшийся на страницах этой книги Павел Иванович Миллер был племянником начальника московских жандармов генерала А. А. Волкова, одного из ближайших приближенных Бенкендорфа. Вероятно, этим объясняется должность, которую Миллер занял сразу же после окончания лицея. В личном деле Миллера сохранилось следующее отношение А. Х. Бенкендорфа к министру юстиции Д. В. Дашкову от 19 февраля 1833 года: «На основании высочайше утвержденного, в 28-й день апреля минувшего 1827 года, штата корпуса жандармов, я определил выпущенного из Царскосельского лицея с чином 9 класса воспитанника Павла Миллера на имеющуюся при мне вакансию секретаря, о чем и имею честь уведомить Ваше высокопревосходительство для надлежащего сведения Герольдии»[388].
Личный секретарь второй персоны империи графа Бенкендорфа, разумеется, получал доступ к секретнейшим материалам. Понятно, что молодой выпускник лицея обязан был исполнять то, что ему предписывалось главою страшных и всемогущих карательных учреждений николаевской империи (так, среди бумаг семьи Мухановых сохранился вежливый французский ответ, составленный Миллером от имени Бенкендорфа, и извещавший о невозможности существенного улучшения в положении ссыльного декабриста Петра Муханова).
Шеф был, по-видимому, доволен своим секретарем, который прослужил у него двенадцать лет; после смерти Бенкендорфа (1844 г.) Павел Миллер числился некоторое время по почтовому ведомству, а затем, в чине действительного статского советника, вышел в отставку, уехал в Москву и жил там около сорока лет, до самой смерти.
Но человек сложен, и личный секретарь Бенкендорфа, исправно исполняя свои обязанности, всегда сохранял в своем внутреннем мире потаенную область, в которую не мог заглянуть даже всевидящий шеф. В той области царил Пушкин. Началось с поклонения младших лицеистов своим «пращурам» (именно так тогда выражались). Когда 27 июля 1831 года Пушкин зашел в лицей, он встретился и познакомился с Павлом Миллером, заканчивавшим курс.
Пушкин разговорился с «внуком по Лицею», спрашивал о старых учителях, лицейских журналах, песнях. «Многие расставленные по саду часовые, — вспоминал Миллер, — ему вытягивались [...]. Когда я спросил, «отчего они ему вытягиваются», то он отвечал: “Право не знаю; разве потому, что я с палкой”». Миллер взялся доставать для Пушкина книги из лицейской библиотеки, и Пушкин четыре раза писал молодому человеку (автографы этих писем сохранились в его архиве и недавно поступили в Ленинскую библиотеку).
Служба при Бенкендорфе не может погасить любовь и интерес к Пушкину, но наступит день, когда эти две жизненные сферы столкнутся, и, по-видимому, Миллер, не колеблясь, выберет сторону Пушкина. В 1834 году он, как отмечалось в прошлой главе, предупредил Пушкина о перехвате его письма к жене на московской почте; через два года — получил в подарок от Пушкина беловой автограф «Замечаний о бунте».
Всю жизнь — на службе и в отставке — Миллер буквально исповедовал культ Пушкина. Сохранились любопытные письма Миллера к его однокурснику, впоследствии академику Я. К. Гроту[389], где мы находим между прочим следующее.
6 февраля 1837 г.
«Спешу уведомить тебя, что граф позволил напечатать стихи твои в “Северной пчеле” — он расспрашивал меня о тебе, и в подкрепление слов барона я со своей стороны также дал самый лестный отзыв о моем старом и добром брате по Лицею. Спасибо тебе за дань Пушкину: она вылилась прямо из души. Вместе с сим я пишу Гречу, чтобы напечатал твои гекзаметры в своей газете, — и ты, вероятно завтра или послезавтра, прочтешь их в том же совершенном виде, в каком они вылились из-под пера».
Однако даже разрешение самого Бенкендорфа, выхлопотанное его секретарем, не смогло помочь делу. Могущественный враг Пушкина министр народного просвещения С. С. Уваров решительно воспрепятствовал публикации стихов в память поэта.
Много лет спустя Грот истребовал у лицейского товарища, уже жившего в Москве, рукопись его воспоминаний о Пушкине. Миллер писал 16 декабря 1859 года: «Насколько позволило мне заглавие моей статьи, настолько упомянул я о тогдашнем быте Лицея, но не более. Личность Пушкина так крупна и так интересна, что все до нее касающееся должно показаться или мелковато, или незначительно. Я по крайней мере так думал и оттого ни о чем другом не распространялся».
1 февраля 1860 года, в связи с приближающимся полувековым юбилеем лицея, Миллер писал Гроту:
«Благодарю тебя за подробности о приготовлениях к юбилею Лицея. Ознаменовать этот день ничем лучше, по-моему, нельзя, как открытием подписки на памятник Пушкину. Давно пора об этом подумать, и если до сих пор об этом в России не думали, то, право, не потому ли, что сама судьба хотела предоставить это дело лицеистам, и для этого ждала 50-летнего юбилея? Нет сомнения, что на наш призыв откликнутся десятки тысяч людей. Досадно, что памятник не может поспеть ко дню открытия памятника тысячелетия России — а отпраздновать открытие обоих если не в один день, то в один год было бы очень интересно и знаменательно. А сколько мест, где памятник Пушкину был бы кстати! И в нашем отечестве — Царском Селе, в нашей бывшей ограде, даже, пожалуй, с надписью: Genio loci[390], и в большом Царскосельском саду, на берегу озера, куда при кликах лебединых стала являться ему муза, и, наконец, в Летнем саду, и на более видном месте, нежели Крылов...»
Миллер даже упрекал Якова Грота, крупнейшего знатока русской литературы, в некоторой недооценке роли Пушкина за счет менее значительных лицейских знаменитостей.
Особенно часто писал Миллер Гроту в 1879—1880 годах. Он представлял в Москве комиссию Академии наук по сооружению памятника Пушкину, и эти его «отчеты» очень интересны для искусствоведа: в них отражается каждый этап в создании опекушинского памятника, все споры, затруднения, восторги, финансовые расчеты, шутки по этому поводу. В письме от 11 мая 1880 года Миллер, между прочим, просит Я. К. Грота упомянуть в какой-нибудь речи (в связи с открытием памятника в Москве) о трех эпизодах, «характеризующих честное и смелое прямодушие Пушкина». Речь идет о хорошо известных фактах — ответе Пушкина на вопрос царя: «Был ли бы ты 14 декабря на Сенатской площади вместе с бунтовщиками?» — и запрещенных стихах, которые поэт сам представил петербургскому губернатору Милорадовичу. Третий эпизод также попал в Пушкиниану, но для нас важно, что известие о нем исходит от секретаря Бенкендорфа, находившегося «близко к событию».