Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 51)
Б. В. Казанский полагал, что Пушкин во время дуэли имел при себе автокопии двух писем — Геккерну и Бенкендорфу — и потом передал их Данзасу[378]. Однако у Данзаса была лишь автокопия первого документа, о втором же ничего не известно.
Недоразумением (отмеченным выше) является гипотеза, будто автограф письма Бенкендорфу находился у А. Аммосова, а последним получен от К. Данзаса.
Пушкину вряд ли важно было иметь при себе письмо более чем двухмесячной давности, в основном касавшееся ноябрьской ситуации (анонимные письма и др.) и не отражавшее многих преддуэльных январских обстоятельств при немалом сходстве второго и первого писем Пушкина Геккерну — в январе об анонимных письмах уже сказано глухо, но говорится о продолжающихся и после ноябрьского конфликта преследованиях Дантесом и Геккерном жены Пушкина.
Заметим, между прочим, что находившаяся в кармане Пушкина во время дуэли автокопия последнего письма Геккерну была сложена «в восемь раз»[379], в то время как письмо от 21 ноября сложено лишь вчетверо. Справедливости ради заметим, что последнее письмо потерто на сгибах, как действительно бывает с бумагой, долго пролежавшей в кармане. Однако вся совокупность свидетельств Миллера и Вяземского позволяет утверждать, что письмо от 21 ноября 1836 года Пушкин с собой на дуэль не брал.
Судьба этого послания после смерти Пушкина в общих чертах сходна с историей других документов, попавших к Миллеру: от шефа жандармов письмо, очевидно, вернулось к секретарю, а тот его забрал себе. Бенкендорф, как отмечалось, обещал Жуковскому, что все бумаги, «могущие повредить памяти Пушкина», будут уничтожаться, чтение же письма Пушкина от 21 ноября 1836 года не могло доставить шефу жандармов большого удовольствия. Документ этот, во-первых, был достаточно смел и, по понятиям Бенкендорфа, дерзок. Во-вторых, его существование доказывало, что еще за два с лишним месяца до дуэли Пушкин некоторое время желал «открыться» высшей власти. Получалось, что Бенкендорф «проглядел», «не все знал», не принял меры и т. п.
Разумеется, точного хода рассуждений шефа жандармов мы не ведаем, однако нежелание его дать письму ход кажется очевидным.
Ни к каким текущим делам III отделения оно не было присоединено.
После 11 февраля, когда от Бенкендорфа отправлялись некоторые документы в Военно-судную комиссию, решилась, очевидно, и судьба послания от 21 ноября, и оно осело в бумагах П. И. Миллера.
Буквально через день-два, 14 февраля, копией этого важного письма уже располагал П. А. Вяземский. Вскоре сформировался тот рукописный сборник из двенадцати (или тринадцати) дуэльных материалов, о котором говорилось в начале главы.
Версия правительства о гибели Пушкина и событиях вокруг дуэли сложилась в течение нескольких дней после 27 января. Тогда же были написаны основные документы и начали распространяться выгодные для «верхов» слухи. Позиция Николая I яснее всего выразилась в его письмах близким родственникам, хотя и опубликованных много лет спустя, но заложивших основу официальной точки зрения[380], а также в опубликованных П. Е. Щеголевым депешах западных дипломатов, касавшихся смерти Пушкина.
Основные черты официальной версии:
Религиозное покаяние Пушкина.
Этот факт подчеркнут в письмах Николая I брату и сестре Марии Павловне. Последняя записка царя к умирающему Пушкину (в ночь с 27 на 28 января 1837 г.
Когда в бумагах умершего Пушкина обнаружилось стихотворение «Молитва» («Отцы пустынники и жены непорочны...»), В. А. Жуковский представил его царю и сообщил в редакцию «Современника» (скорее всего, В. Ф. Одоевскому): «Государь желает, чтобы эта молитва была там факсимилирована как есть и с рисунком. Это хорошо будет в 1-й книге «Современника», но не потерять этого листка; он должен быть отдан императрице»[381]. Приказание было исполнено, стихотворение Пушкина факсимильно воспроизведено в «Современнике», в первом номере после гибели Пушкина.
Забота царя о семье Пушкина — одна из самых распространенных тем в откликах при дворе и в обществе на смерть поэта. Этот же мотив повторяется почти во всех депешах иностранных посланников.
Политическое примирение Пушкина с властью.
Среди разных нюансов этой темы следует отметить распространившуюся среди дипломатов версию о том, что царь, «зная характер и убеждения писателя, возложил на одного из его друзей сжечь перед его смертью все произведения, которые могли бы ему повредить и которые находились в его бумагах» (из депеши сардинского посланника, о том же — в депешах австрийского, неаполитанского и саксонского посланников).
Наказание убийц.
Дантес, как известно, был предан суду, разжалован и выслан из России, нидерландский посол Геккерн в письме царя к брату был аттестован «гнусной канальей» и вынужден был вскоре покинуть свой пост.
Официальное толкование событий отнюдь не было примитивной ложью, но чаще всего односторонне выделяло некоторые действительно происходившие события, умалчивая о других, тоже реальных, важных фактах.
Пушкин действительно принял священника, но подлинные отношения его с религией и церковью много сложнее, чем было представлено в конце января — начале февраля 1837 года. Царь действительно погасил громадные долги поэта, но сами эти долги были часто плодом придворной жизни и разных литературно-издательских затруднений, от которых Пушкин не раз пытался избавиться, но встречал противодействие властей.
Основанием легенды о Жуковском, уполномоченном уничтожить все, что может повредить памяти поэта, явились известные обещания Бенкендорфа. Однако мрачным комментарием к этой декларации было появление жандармского генерала Дубельта, разбиравшего бумаги Пушкина и, в сущности, контролировавшего Жуковского. Бумаги же, «подлежавшие сожжению», согласно разъяснению Бенкендорфа (цитированному выше), должны были предварительно представляться ему на прочтение, «дабы ничего не было скрыто от наблюдения правительства, бдительность коего должна быть обращена на всевозможные предметы»[382].
Наконец, гнев императора, обрушившийся на убийц, во многом объясняется его личной неприязнью к Геккерну; некоторые же причины конфликта «Геккерн — царь» не имели никакой связи с гибелью Пушкина[383].
Многие закулисные мотивы и отношения, «адские козни», были непонятны даже самым осведомленным друзьям поэта. Однако они знали достаточно, как это видно из гневного, полного обвинений в адрес высшей власти письма Жуковского Бенкендорфу, очевидно, неотосланного, но сохранившегося и подробно проанализированного П. Е. Щеголевым[384]. Друзья поэта не могли, не хотели распространять все известные им тайные подробности, материалы: взгляды таких людей, как Жуковский, А. И. Тургенев, были достаточно умеренны; кроме того, они боялись повредить семье Пушкина. И тем более интересно, что сразу после кончины поэта, когда еще не завершилась переписка Петербурга и Гааги насчет отставки Геккерна, — в это самое время начал формироваться тот самый сборник дуэльных материалов, о котором уже говорилось. Это была первая и на многие годы вперед единственная попытка друзей Пушкина представить главные вехи случившегося.
Впервые этот комплекс документов был напечатан четверть века спустя с другими запрещенными и потаенными текстами Пушкина и о Пушкине Герценом и Огаревым в «Полярной звезде». Те же самые документы, в том же порядке (но без анонимного пасквиля, не пропущенного цензурой) появились в 1863 году в России в составе книги А. Н. Аммосова «Последние дни жизни и кончина Пушкина». Автор сообщал, что получил документы от друга и секунданта Пушкина Данзаса, однако Данзас не был в те годы единственным их обладателем: уже говорилось о десятках списков, сохранившихся в архивах различных деятелей 1840—1850-х годов.
Напомним состав «дуэльных сборников»: в них 12 (иногда 13) документов, которые обычно имеют следующие заглавия:
1. Два анонимных письма к Пушкину, которых содержание, бумага, чернила и формат совершенно одинаковы.
2. Письмо Пушкина, адресованное, кажется, на имя графа Бенкендорфа. 21 ноября 1836 г.
3. От Пушкина к Геккерну-отцу.
4. Ответ Геккерна.
5. Записка от д’Аршиака. 26 января 1837 г.
6. Записка от д’Аршиака. 27 января 1837 г., 9 час. утра.
7. Записка от д’Аршиака. 27 января 1837 г.
8. Визитная карточка д’Аршиака.
9. Письмо Пушкина к д’Аршиаку. 27 января между 9 1/2 и 10 час. утра.
10. От д’Аршиака к Вяземскому. 1/13 февраля 1837 г.
11. Князю Вяземскому от Данзаса.
12. От графа Бенкендорфа к графу Строганову.
В ряде списков вслед за этим идет еще 13-й документ — письмо Вяземского московскому почт-директору А. Я. Булгакову от 5 февраля 1837 г.
Уже из одного этого перечня видна немалая роль П. А. Вяземского в составлении сборника.
Документ № 10 — послание д’Аршиака Вяземскому — начинается со слов: «Князь, Вы хотели знать подробности грустного происшествия, которого я и г. Данзас были свидетелями. Я их сообщу Вам и прошу Вас передать это письмо г. Данзасу для его прочтения и удостоверения подписи». Следующий, 11-й документ сборника — письмо Данзаса Вяземскому — опровергает некоторые утверждения д’Аршиака о ходе дуэли и появляется после того, как Вяземский показал секунданту Пушкина записку секунданта Дантеса.