Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 50)
В случае одновременного отправления обоих посланий Геккерн и Дантес оказались бы в очень трудном положении. Их компрометация была бы осуществлена с двух сторон одновременно.
В письме Бенкендорфу есть как будто намек на возможную ситуацию, которая образуется после отсылки двух писем (дуэль неминуема, но осведомленная власть может вмешаться): «Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены и не требуя вследствие этого ни правосудия, ни мщения, я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательств того, что утверждаю».
«Не могу» и «не хочу» означают здесь нежелание Пушкина, чтобы власть заменила своею местью его месть, и в то же время поэт «считает долгом» осведомить царя о случившемся.
Любопытно, что и Миллер, отмечая связь двух ноябрьских писем в «Записке о гибели Пушкина», рассуждает о действиях Дантеса и Геккерна в ноябре 1836 года и между прочим пишет: «Пушкин тогда же решился ошельмовать их и написал два письма: одно к гр. Бенкендорфу, в котором излагал все обстоятельства, а другое к барону Геккерну, в котором нещадно отхлестал Геккерна и Дантеса». Затем следует текст письма Бенкендорфу от 21 ноября 1836 года и письма Геккерну от 26 января 1837 года (без указания даты). Миллер смешивает два письма Пушкина Геккерну: первое, ноябрьское, неотосланное и второе, январское, за которым последовала дуэль. Как известно, смешением этих двух документов грешили долгое время также и многие исследователи биографии Пушкина[373]; ошибка же Миллера, вероятно, связана и с некоторыми обстоятельствами «посмертного обыска», о чем будет сказано ниже.
Мы не знаем в подробностях, почему Пушкин не отправил два приготовленных послания Геккерну и Бенкендорфу. Соллогуб рассказывал, что, узнав (21 ноября 1836 г.) о письме Пушкина Геккерну, он предупредил Жуковского. «Жуковский испугался и обещал остановить отсылку письма. Действительно, это ему удалось; через несколько дней он объявил мне у Карамзиных, что дело он уладил и письмо послано не будет. Пушкин точно не отсылал письма, но сберег его у себя на всякий случай»[374].
Остановка писем, очевидно, связана и с тем событием, которое произошло через день, — аудиенцией 23 ноября 1836 года.
До сих пор беседа Пушкина с царем и Бенкендорфом в этот день считалась доказательством того, что письмо Бенкендорфу было отослано. Теперь необходимо объяснить прямо противоположную ситуацию.
Согласно вполне логичным гипотезам исследователей, именно на аудиенции царь взял с Пушкина слово не возобновлять ссоры с Геккерном, не известив верховную власть.
Однако какова связь аудиенции и писем?
Кажется, и в эти дни, как и в начале ноября 1836 года, как и при столкновении поэта с властями в 1834 году, поворот событий был связан с Жуковским. Поддаваясь уговорам Жуковского, Пушкин, возможно, нашел план мщения, отправку двух писем, нецелесообразным. Хотя в письме Бенкендорфу подчеркивалось, что его автор является «единственным судьей и хранителем своей чести и чести своей жены», но фактически все дело, в случае обнародования писем, передавалось на суд общества и власти. Жуковский, постоянный ходатай за Пушкина перед Николаем I, в течение 21 и 22 ноября мог упросить императора, чтобы тот срочно вызвал Пушкина.
Пушкин был приглашен на аудиенцию. С него взяли слово не драться.
Пока нет возможности точно определить, какую часть информации, содержавшейся в неотправленном письме шефу жандармов от 21 ноября, Пушкин открыл на аудиенции 23-го. Однако, исходя из гипотезы, что поэт видел смысл только в «двойном ударе», отправке двух писем сразу, можно усомниться, что он многое открыл царю и шефу жандармов во время беседы с ними. Не послав одновременно уничтожающего письма Геккерну, Пушкин считал бы недостойным осведомлять власть о своих мнениях и планах: или два письма сразу, или ни одного! Впрочем, царь и Бенкендорф, не получив много подробностей непосредственно от Пушкина, на самом деле знали, конечно, немало.
Теперь получают должное объяснение строки из последнего, преддуэльного письма Пушкина к Геккерну. Вспомнив раннюю, ноябрьскую, стадию конфликта, Пушкин определял ситуацию, сложившуюся после середины ноября: «Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы были какие бы то ни было отношения между моей и Вашей семьей. Только на этом условии согласился я не давать хода этому грязному делу и не обесчестить Вас в глазах дворов нашего и Вашего, к чему я имел и возможность и намерение» (
После переговоров 23 ноября письмо Бенкендорфу было Пушкиным отложено, как и письмо Геккерну. Последнее, как известно, было отчасти использовано Пушкиным при составлении второго письма от 26 января 1837 года, которое отправилось к Геккерну и привело к дуэли.
Сведения об использовании Пушкиным сохраненного им письма Бенкендорфу перед дуэлью и в день дуэли смутны и противоречивы. Попытаемся свести воедино и проанализировать известные данные.
1. Примечание Миллера на автографе пушкинского письма и его собственная записка о дуэли констатируют только эпизод из «посмертного обыска»: в бумагах поэта обнаружено письмо, «вложенное в конверт», которое доставлено Бенкендорфу 11 февраля 1837 года.
2. Свидетельство Вяземского (относящееся к пушкинской автокопии преддуэльного письма Геккерну): «Копия сия [автографическая] найдена была в кармане сюртука его [Пушкина], в котором он дрался. Он сказал о ней Данзасу: если убьют меня, возьми эту копию и сделай из нее какое хочешь употребление»[375].
3. В 1888 году среди «Рассказов князя Петра Андреевича и княгини Веры Федоровны Вяземских, записанных в разное время П. И. Бартеневым», между прочим находится следующий текст:
«Так как сношения Пушкина с государем происходили через графа Бенкендорфа, то перед поединком Пушкин написал известное письмо свое на имя графа Бенкендорфа, собственно назначенное для государя. Но письма этого Пушкин не решился послать, и оно найдено было у него в кармане сюртука, в котором он дрался. Письмо это многократно напечатано. В подлиннике я видал его у покойного Павла Ивановича Миллера, который служил тогда секретарем при графе Бенкендорфе; он взял себе на память это не дошедшее по назначению письмо»[376].
4. В 1902 году П. И. Бартенев сопроводил следующей заметкой напечатанные в «Русском архиве» воспоминания П. И. Миллера: «Когда по кончине Пушкина описывали и опечатывали комнату, где он скончался, Миллер взял себе на память из сюртука, в котором Пушкин стрелялся, известное письмо его на имя гр. Бенкендорфа. Пушкин написал его, исполняя обещание, данное в ноябре 1836 года государю, уведомить его (через гр. Бенкендорфа), если ссора с Дантесом возобновится, но послать это письмо он не решился: ему тяжело было призывать власть к разбору его личного дела. Миллер показывал нам это письмо в подлиннике. Будь оно послано по назначению, жандармское ведомство было бы обязано принять меры к предупреждению рокового поединка»[377].
Сравнивая две бартеневские записи, заметим, что в более ранней (1888 г.) история о письме, лежавшем будто бы в кармане дуэльного сюртука Пушкина, выглядит как сообщенная Вяземскими и помещается среди их рассказов. Осведомленность Вяземских понятна: ведь именно в руках П. А. Вяземского был самый ранний из известных нам списков послания к Бенкендорфу. П. И. Миллер в контексте заметки 1888 года выступает не как информатор Бартенева, но лишь как человек, предъявивший автограф и сообщивший, что — «взял себе на память».
Четырнадцать лет спустя Бартенев несколько меняет акцент. О Вяземских во второй записи — ни слова; создается впечатление, что передается рассказ П. И. Миллера.
Однако тут возникают явные противоречия между разными версиями.
Сам Миллер ни слова не пишет о письме, найденном им в сюртуке Пушкина, дважды указывая, что документ обнаружен в бумагах поэта. Пушкинские бумаги разбирались спустя две недели и более по смерти их владельца, на квартире Жуковского, куда рукописи были свезены. Понятно, никакого дуэльного сюртука поблизости быть не могло: он остался на квартире покойного. С другой стороны, Бартенев явно сближает, а потом соединяет сведения, полученные от Миллера и от Вяземских.
В передаче издателя «Русского архива» Вяземский свидетельствует, будто в дуэльном сюртуке поэта было письмо Бенкендорфу. В то же время запись, сделанная самим Вяземским, констатирует, что Пушкин держал при себе во время дуэли другое письмо — автокопию послания к Геккерну.
Близость темы, историческое пересечение первого письма Геккерну (около 21 ноября 1836 г.) с письмом Бенкендорфу (21 ноября 1836 г.), а также общее сходство второго письма Геккерну (26 января 1837 г.) с первым — все это могло породить ошибки памяти у Бартенева, Вяземских, Миллера.
Снова вспомним, что перед 13 февраля 1837 года на стол Бенкендорфа легли извлеченные из пушкинских бумаг документы, относящиеся к дуэли (13-го они уже отосланы в Военно-судную комиссию). Очевидно, эти документы были доставлены шефу жандармов П. И. Миллером (или через посредство П. И. Миллера) вместе с неотправленным письмом Пушкина самому Бенкендорфу от 21 ноября 1836 года, даты 11 и 13 февраля 1837 года очень близки. Обнаружение этих писем в одном комплексе отразилось и в цитированной записке Миллера, и, вероятно, в его рассказах П. И. Бартеневу тридцать—сорок лет спустя.