Наталья Захарова – Реквием по… Сборник молодых авторов (страница 7)

Вопрос о другой матери. О той, что выносила дитя девять месяцев, родила его и вскоре потеряла. О чём её горе?

И, да простят меня все матери мира и пусть закидают тапками и камнями, но мой взгляд с этого провода видит не только общепринятое «горе потери ребёнка». Я пытаюсь найти корень.

Горечь несбывшихся ожиданий.

Женщина девять месяцев носила в себе не просто жизнь. Она носила Ожидание. Мечту: «я буду делать то, я буду делать это, я буду его любить». Она строила целый мир, будущую биографию.

И когда ребёнок умирает, рушится не просто жизнь. Рушится построенный ею мир ожиданий. И её первая, оглушающая боль – это боль потери этого мира, этой версии будущего, этой роли. «Я его выносила, я его родила, а теперь… ничего не будет. Мне плохо». Это абсолютно реальная человеческая боль – пережить потерю мечты.

А что, если посмотреть под другим углом? Что, если эта душа – осознанная сущность – пришла к этой матери намеренно? Пришла на столь короткий срок не как наказание, а как величайший, хоть и жестокий, урок?

Возможно, эта душа выбрала прийти, побыть в утробе, соприкоснуться с любовью, а потом уйти дальше, выполнив какую-то свою, неведомую нам задачу. Может быть, её миссия была в том, чтобы пройти этот путь именно с этой женщиной, чтобы что-то в ней всколыхнуть, чему-то научить, что-то исцелить или, наоборот, обнажить – даже ценой невыносимой боли.

Может быть, мама с папой на каком-то глубинном уровне души были согласны на этот урок, но их земное, человеческое «я» не готово его принять.

Эта мысль – не оправдание боли и не её отрицание. Это попытка увидеть за хаосом горя некий космический порядок, за бессмысленной трагедией – бездонный, непостижимый для ума смысл.

Но эту тему не вынесешь на обсуждение. Меня не поймут. Съедят. Загнобят. Потому что такая позиция кажется кощунственной по отношению к святой, неприкосновенной материнской боли.

И поэтому я – та самая ворона на галевом проводе между Небом и Землёй.

С одной стороны – Небо с его безмолвными, высшими законами и договорённостями душ.

С другой – Земля с её неоспоримыми, яростными человеческими эмоциями и болью.

Я сижу посередине. Наблюдаю. Вижу и то, и другое. Понимаю и земную боль, и небесную возможность. И зачастую поддаюсь игре, становлюсь участником, живу по земным законам страха и любви. Но потом снова взлетаю на свой провод, чтобы увидеть панораму целиком.

Простите…

***

Наталья Захарова

Ночная

По ночам она не имела имени.

Что такое человеческое имя? Всего лишь лживое эхо.

Днём – она была как все. Варила овсянку, заплетала дочери косички, улыбалась мужу за ужином. Говорила «да-да, конечно» на работе, кивала коллегам, покупала хлеб в магазине у дома. Обычная женщина. Мать. Жена. Человек с расписанием и списком дел.

Но когда город засыпал, она надевала кожаную куртку, натягивала шлем и садилась на мотоцикл.

Не для скорости. Не для свободы.

Для работы.

Её маршрут был неизменным: объездные дороги, тёмные шоссе, участки за городом, где фонари горели через один. Там, где асфальт становился кладбищем.

Она чувствовала их ещё до того, как видела. Запах – резкий, животный, смешанный с резиной и кровью. Звук – тихий, почти неслышный: шорох крыльев, последний вздох, хруст костей под колёсами, шелест шерсти.

Она останавливалась. Сходила с мотоцикла. Включала фонарь.

Вот лиса. Лапа вывернута, шерсть в грязи. Глаза ещё влажные, будто удивлённо смотрят на мир, который её предал.

Вот голубь. Крыло раздроблено, тело смято, как бумажный самолётик.

Вот ёж. Свернулся в последний раз – теперь навсегда.

Она собирала их. Аккуратно, бережно, словно они ещё могли почувствовать боль. Клала в специальный контейнер на багажнике. Не брезговала. Не морщилась. Просто делала.

Её руки знали эту работу лучше, чем мытьё посуды или укладку волос. Пальцы помнили, как держать хрупкие птичьи кости, как не повредить сломанное крыло, как завернуть маленькое тело в мягкую ткань.

В её гараже стоял холодильник. Не для еды. Для них.

Она не хоронила их в лесу, не бросала в канаву. Она отвозила их к ветеринару – единственному, кто понимал. Тот кремировал их, а она потом рассыпала прах у реки, где росли ивы.

Ночью она злилась.

Злилась на водителей, которые даже не останавливались. На тех, кто говорил: «Ну, это же просто животное». На людей, которые считали, что жизнь лисы или голубя не стоит секунды их времени.

Она представляла, как они сидят в тёплых машинах, слушают музыку, думают о своём, а под колёсами – хруст. И никто не видит. Никто не помнит.

А она видела. И помнила.

Утром она смывала с рук следы крови и перьев. Надевала халат. Пекла блины. Смеялась над шуткой мужа. Спрашивала дочь, как в школе.

Никто не знал.

Никто не должен был знать.

Потому, что если бы они узнали, они бы сказали: «Это ненормально. Это слишком. Это не твоя забота».

Но для неё это было единственное, что имело смысл.

В мире, где все спешили, где каждый думал только о себе, она была тем, кто останавливался.

Кто помнил.

Кто не отворачивался.

Наступала следующая ночь. Она снова садилась на мотоцикл, она знала: где-то на дороге ждёт ещё одно маленькое тело. Ещё одна жизнь, которую никто не заметил.

Но она заметит.

Всегда.

***

Юлия Скутина

Похороны

Хлоп, хлоп, хлоп – разбиваются капли дождя о крышу машины, о лобовое стекло. Чем ближе приближаемся к кладбищу, тем больше становятся капли и тем громче они разбиваются о поверхность. Словно город мёртвых приветствует нового жителя аплодисментами. «А ведь и правда. Для большинства это представление».

Машины остановились у ворот – дальше пешком. Кованые створки бесшумно открылись, словно услужливый дворецкий приглашает нас внутрь. От ворот в глубь города мёртвых ведёт выложенная тротуарной плиткой дорога. «Вот и всё. Совсем скоро даже твоего тела на земле не будет».

И мы пошли. Несколько человек идут впереди, затем – несут гроб, потом – я и все, кто хочет проводить и попрощаться. «Вдох. Шаг. Выдох. Шаг».

Хлоп, хлоп, хлоп. Всё чаще и громче звучат «аплодисменты». Словно нетерпеливые зрители вызывают артиста. «Немудрено. Таким, как он, рады все». «Вдох. Шаг. Выдох. Шаг». Сзади кто-то начал подвывать.

Впереди – памятник в виде молящегося ангела. У его ног – венок в форме сердца, рядом – раскидистое дерево с уже пожелтевшими листьями. Его ветви частично свисают над дорожкой. «Вот бы и возле моей могилки было такое дерево», – пришла и ушла в голову мысль, и меня тут же по ноге ударила ветка.

Прохожу под деревом, ветер осыпал листьями. «Как на празднике. Знаю. Ты не любишь уныния, милый. Вдох. Шаг. Выдох. Шаг».

Свернули с дорожки. Пришли. Могила. Пока пустая. Ждёт своего поселенца.

Рядом – две табуретки уже держат гроб. Последняя возможность попрощаться. «Вдох. Шаг. Выдох. Шаг. Прощай, родной. Спасибо, что был рядом столько лет. Надеюсь, тебе было так же хорошо. Не знаю, как ты, а я бы с радостью повторила». Вместо когда-то тёплых рук целую холодный, побледневший лоб.

Сквозь тучи пробился солнечный луч и упал мне на щеку, а я вижу его ладонь. «До встречи в новой жизни, милый». Протягиваю руку, чтобы прикоснуться, но луч исчезает. «Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Дыши. Дыши. Он любит, когда радостно. Надо отойти. Вдох. Шаг. Выдох. Шаг». Вокруг скопились люди.

К гробу подошла бабушка из прихода. Она вытирает платочком слёзы, наклоняется, что-то говорит.

Рядом стоит парочка влюблённых. Они с трудом делают скорбное лицо, о чём-то шепчутся, а глаза так и светятся ИХ счастьем.

Двое ребятишек со смехом бегают среди могил. Взрослые на них шикают, пытаются осадить, но это не даёт никакого эффекта.

После бабушки к гробу подошли ещё несколько человек. В чьих-то глазах были слёзы, в чьих-то – безразличие. Они пришли на представление.