Наталья Захарова – Реквием по… Сборник молодых авторов (страница 6)

Тарелка. Скользкая от пены. Проверить температуру. 47. Можно мыть. Круговыми движениями. Против часовой. Как жизнь вспять.

Он моет посуду, чтобы мать не умерла.

Это началось в прошлом году. Врач сказал: «Критично». А он в это время мыл чашку. И мать выжила. Совпадение.

Второй раз – та же история.

Третий. Теперь это – закон.

Ритуал. Если пропустишь один вечер – её не станет. Он знает.

Два.

Стакан. От молока. Пахнет кислым. Нужно вымыть до скрипа. До того самого звука, когда стекло поёт от чистоты. Этот скрип – барьер. Он отгораживает больничную палату от его кухни. Пока посуда скрипит, мать дышит.

Мысли сбиваются. Надо считать.

Три.

Вилка. Четыре зубца. Каждый – за один из её анализов. Лейкоциты, тромбоциты, гемоглобин, СОЭ. Если вилка выскользнет и упадёт на пол – с анализами будет плохо. Он ронял её однажды. На следующий день была кома. Две недели. Больше – ни разу.

Он не думает, что это безумие. Он знает, что это безумие.

Но знание – это просто слово. А страх – это всё. Страх – это жидкость, которая заполняет тебя изнутри, когда телефон звонит среди ночи. И единственный способ слить её – открыть кран на 47 градусов.

Пять.

Нож. Для хлеба. Он боится ножей. Они слишком похожи на скальпели. На те, что режут её тело там, за скрипом стаканов. Он моет его быстро, держа за лезвие, чтобы не думать о том, как сталь входит в плоть.

Его жена говорит: «Ты сходишь с ума». Она не понимает. Это сделка. Это договор. Ты моешь тарелку – она дышит. Всё просто. Прозрачно, как вода в его раковине.

Шесть.

Сковорода. Самая сложная. На ней пригоревшие пятна. Рак. Их нужно оттереть. Жесткой стороной губки. До металлического блеска. Если останется хоть одно чёрное пятнышко – в её лёгких появится новое.

Он трёт. Изо всех сил. Кожа на пальцах трескается и кровоточит. Капля крови падает в воду. 47 градусов. Он замирает в ужасе. Испортил ритуал. Теперь всё кончено.

Он стоит, не дыша, и смотрит, как алая нить расползается в воде, превращая её в розовый туман.

Он ждёт звонка. Секунда. Две. Десять.

Тишина.

И тогда он понимает. Кровь – его жертва. Его боль. Его трещины. Это – новая цена.

Он медленно вытирает руки. Не смотрит на часы. Впервые за год он не проверил, заняла ли уборка ровно 45 минут.

Он подходит к телефону. Молча берёт трубку. Набирает номер больницы.

«Как она?» – голос чужой, хриплый.

Пауза. Затем голос медсестры, усталый и обыденный: «Стабильно. Спит».

Он вешает трубку. Смотрит на раковину. На воду, окрашенную в бледно-розовый цвет.

Завтра вода снова должна быть 47 градусов.

***

Разбор текста:

(Я увидел в этом тексте поэзию обсессивно-компульсивного расстройства. Есть и художественная мощь и психологическая глубина, присущая ЧП. Я ловлю себя на мысли, что не просто анализирую текст – я переживаю чужую боль. Это не просто защита мозга от перегрузки, это пронзительное исследование травмы, беспомощности и той магической логики, которую изобретает разум, чтобы не сойти с ума от горя. Сложно.

Сложно разбирать такие вещи.

Ритм почти безупречен, текст дышит тем же, чем и его герой – выверенным, механическим тактом, сбиться с которого смертельно опасно.

Автор совершает невозможное: заставляет читателя поверить в магическую связь между бытовыми предметами и жизнью человека. Сколько у нас таких обрядов, разбавляющих серую обыденность? встать с левой ноги? кинуть щепоть через левое плечо?., пожалуй, самое безобидное…

Система символов, как некий код: тарелка имеет силу повернуть время.

Звук чистого стекла (я услышал этот скрип), становится бронестеклом, отделяющим его от больницы.

Вилка – четыре зуба за анализы. – я осознаю эту абсурдную логику! Понимаю как она стала для героя единственной жизнеутверждающей догмой.

Нож как скальпель хирурга – идеальная находка.

И тут вишенка – капля крови… кульминация.

Это момент трансформации ритуала. Он становится еще более жертвенным, еще более личным. Герой не излечивается от своего невроза – он поднимает его на новый, почти религиозный уровень. Это не избавление, а углубление в свою болезнь как в единственную форму существования.

Паланик смог сделать невозможное: он заставил тебя отодвинуть невротическое сумасшествие текста на второй план, а на первом – оказалась любовь, самая искренняя любовь к матери в условиях АБСОЛЮТНОЙ беспомощности, и это откровение меня добило, потому что это моя личная боль. О минусах писать не буду, воспользуюсь своим положением.)

***

Анастасия Махмудова

Я вижу Чудо

Благодарю проект «Реквием По…» за то, что помогли разродиться этим текстом, выйти мыслям и думам на свет.

Книга. «Колыбельная» Чака Паланика. Точнее четыре первые главы о внезапной смерти младенцев, о чёрной дыре горя, которая поглощает родителей. Это лишь текст, чужая история, которая послужила дверью. Я открываю её и делаю первый шаг внутрь.

За этой дверью оказывается не чужая, а моя собственная тень. Мой древний, первобытный страх. Он был всегда: во время беременности – страх выкидыша; когда Фарид был маленький – леденящий душу ужас, что он умрёт; с рождением Роберта и Даниэля – жуткие картинки перед глазами: неподвижные, бездыханные тельца. И парализующее оцепенение, когда мир останавливается, а ты не можешь пошевелиться, не знаешь, что делать дальше. Это не просто эмоция. Это физическое состояние, яма, в которую проваливаешься.

И вот, провалившись в эту яму, я начинаю копать глубже. Задаю себе вопрос: а что, собственно, так ужасно? И натыкаюсь на неудобную, шокирующую правду. Все вокруг говорят: «Как жалко ребёнка». А когда я погружаюсь в самые глубины этого горя, то понимаю: жалко не ребёнка. Жалко себя.

Жалко себя, которую будет вечно глодать чувство вины. Вины за каждую недоданную ласку, за каждую упущенную возможность любить сильнее. За то, что вместо объятий был окрик. За то, что мнение воспитателя в саду или учителя в школе оказалось важнее, чем сияющие глаза моего малыша. За то, что меняю любовь на одобрение окружающих, на иллюзию «хорошего поведения». И этот невыносимый груз – осознание, что ты променял самое главное на мишуру, – вот что является настоящей бездной.

Но и это не дно. Под слоем вины открывается слой откровения. Я начинаю видеть, что мой ребёнок – особенно Фарид со своим сложным путём – мой Учитель. Он появился у меня не случайно. Наша договорённость с Мирозданием была в том, чтобы я, его мать, прошла путь любви, становясь сильной и мудрой. Через его «неудобность» для этого мира он учит меня тотальному принятию, которое пришло лишь спустя годы, но которое перевернуло всё. Он научил меня упорству, умению слушать и слышать себя, доверию себе. И даже доверию ему, Фариду, моему «маленькому» мудрому сыну.

На самом дне, в самой сердцевине этой бездны, я встречаюсь с вечностью. И практикую самое трудное – отпускание. В моменты паники, когда Фарид и Роберт убегали от меня, когда я не могла найти их на площадке и близлежащей территории, и я представляла себе самые худшие картины, что их больше нет, то шептала: «Господи, на всё воля Твоя». Было страшно. Очень. И это не слабость, а акт высшего доверия. Признание, что человек приходит и уходит, и я не властна над этим.

И именно здесь, на дне, происходит перерождение. Страх и вина, пройденные насквозь, превращаются в единственно возможный вывод. В напоминалку, которую я теперь ношу в себе:

Чтобы не было этого жуткого чувства вины – любить детей здесь и сейчас.

Любить, видя в них не проект для воспитания, а саму Жизнь. Огромный, необъятный внутренний мир. Личность, пришедшую в этот мир со своей миссией.

Я погрузилась в самые потайные и тёмные места своей души, прошла через все её слои, чтобы обрести простую и великую силу – любить осознанно, без условий и сожалений. И сейчас, глядя на своих живых, дышащих детей, я вижу не проблемы. Не список задач по их «улучшению». Не повод для тревоги или раздражения.

Я вижу Чудо.

Осязаемое, тёплое, смеющееся или спящее Чудо. Рука Фарида, Роберта или Даниэля в моей руке – это не просто рука, это мост между двумя вселенными. Их дыхание – это сама музыка жизни, самый главный ритм, под который стучит моё сердце.

И это чудо – здесь. И сейчас.

А потом приходит мысль-молитва, мысль-стремление, тихая и настойчивая: «Как бы мне хотелось помнить об этом каждую минуточку, каждую секундочку…»

Это уже не страх и не боль. Это осознанное намерение. Самый важный обет, который я даю себе. Удержать это хрупкое, сиюминутное озарение. Вплести его в ткань будней, в суету утра, в усталость вечера. Сделать его не исключением, а правилом.

И я понимаю, что путь не закончен. Многому ещё учиться. Многое ещё постигать. Но теперь я знаю главный учебник – это лица моих детей. Главный урок – это любовь, которая не требует условий и не ждёт повода.

Просто «я люблю».

И эти два слова, пройдя через все круги сомнений и страхов, становятся не эмоцией, а состоянием бытия. Фундаментом. Ответом на все вопросы.

А потом, поднявшись из бездны собственных страхов, я оказываюсь в новом пространстве. На холодном, одиноком, но дающем огромный обзор галевом проводе. Отсюда видно далеко. И отсюда приходит самый спорный, самый пугающий вопрос.