Наталья Захарова – Чудный сборник (страница 4)
Через пару часов после этого Лена снова надела скафандр бесчувствия. Нужны были холодный ум и силы, чтобы сделать все возможное для поступления в институт.
Шагов было много:
• возврат денег и документов из прежнего института,
• поиск нового вуза и поездка туда на следующий день для сдачи вступительного экзамена,
• написание эссе и заполнение тестов в одном кабинете с четырехлетним сыном. (Лена купила ему лего перед походом в институт.)
Шаг за шагом к цели.
– Ура! Я поступила! Я это сделала! Мы это сделали! Какое счастье, что я не одна, что мы все вместе! Спасибо, что вы рядом со мной, спасибо тем людям, кто помогал в этом пути.
Лена радостно обнимала мужа, папу, детей.
А про себя с грустью подумала:
– Как же жаль, что мамы нет рядом, она бы точно сейчас за меня порадовалась!
Каждый раз поражаешься, насколько жизнь многогранна, как в ней сплетаются смерть, боль, злость, радость, счастье и любовь.
Налог на право быть собой
Ирина Волкова
Каких только налогов не бывает: Пётр Первый вводил налог на бороды, в Германии и Литве платят налог на дождь, а в Испании и Италии есть налог на солнце и тень.
Я же заплатила отчисление за право быть собой, причем уже три раза…
– Так ты «тарелочница»? Поела и ушла. Продолжения не будет? – презрительно спросил он.
– Называй меня как хочешь, хоть «вилочницей», хоть «ложечницей». Куда тебе деньги перевести за чашку кофе и салат? – нервно бросила я.
Как же это у других женщин выходит: и подарки, и цветы, и украшения с бриллиантами от мужчин получают, а меня даже за пучок зелени с тремя черри на первом свидании обозвали? Ладно, гештальт закрыт. Такая встреча даже вымытой головы не стоит! Значит, это не мой человек, раз не смог заплатить за обед – минимальный налог на общение с женщиной. Как говорится, что ни делается – к лучшему, иду дальше… Но внутри все же сидит червячок: что же со мной не так?
Мама повесилась в мои двенадцать лет; отец сильно пил, и мы частенько вместе с младшими сестрами ходили искали его по компаниям. На похороны меня не взяли, а ведь я была сильно привязана к матери, буквально держалась за ее юбку.
В детстве у меня выявили сильное косоглазие, и я ходила в очках с заклеенной линзой, чтобы заставить слабый глаз лучше работать. Поговорку «У кого четыре глаза, тот похож на водолаза» я слышала в свой адрес довольно часто. Каждый месяц я приходила к врачу, и мне капали капли для проверки глазного дна и прогресса «ленивого глаза»; тогда все расплывалось в мутную картинку, мир слезился, растекался, и я могла идти по улице, только крепко вцепившись в мамину руку. А она, как опытный поводырь, предупреждала меня о ямках, кочках или бордюрах.
Когда ее не стало, то не стало и моего проводника; в моем внутреннем мире будто выключили свет, уши заткнули берушами, рот заклеили пластырем. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Живу на автопилоте темной-темной ночью в темном-темном доме, в темной-темной комнате, и радоваться уже нечему: дальше всё только страшнее…
Отец ушел в мир иной в мои двадцать. Хорошо, что я была уже совершеннолетней и почти успела получить высшее образование. Все эти восемь лет после смерти мамы с нами жила бабушка, которая постоянно нас обвиняла то в смерти матери («Вот вы плохо себя вели, маме не помогали, поэтому она и умерла…»), то в том, что отец не женился второй раз, потому что мы с сестрами – «прицеп» («Кто ж с таким “довеском” возьмет его в мужья?!»).
Как говорится, чувство вины – это намордник, который надевают только на тех, кто не кусается.
Мне казалось, что я с этим намордником буквально срослась, и стоит дернуть меня за поводок – я тут же стану легкоуправляемой послушной собачкой.
У меня на руках остались две младшие несовершеннолетние сестры, так что переживать свой стресс от потери родителей было некогда: я все-таки старшая. Я – большая, а они – маленькие. Когда пришли из службы опеки и родственники собрались на семейный совет, то все пальцы тетушек и дядюшек услужливо показали на меня: «Ну вот она пусть и берет на себя опекунство, она же их старшая сестра!»
Ну конечно, как я могу по-другому?! Передо мной даже выбора не стояло, я же не могла отдать своих родных сестер в интернат или детдом, которым всегда пугала меня бабушка: «Не будешь слушаться – сдам тебя в детский дом!» Иначе я потом всю жизнь винила бы себя.
Три месяца хождения по медкомиссиям, официальное устройство на работу, и я на пятом курсе института стала законным опекуном своих сестер. Мама-папа-сестра в одном флаконе – такой внутренний триатлон, который закалил меня. Чувствовала огромный груз ответственности: чем накормить, как одеть, где взять денег на репетиторов, в какой вуз определить, жизнь по чекам и каждая копейка на счету. «Господи, дай мне сил!..» – не раз думала я тогда…
Но Бог не мудрый Гудвин, и он не дает выпить волшебное снадобье из шипучего кваса с валерьянкой, а предлагает ситуацию, которая эту силу в тебе взрастит.
Ситуация не заставила себя долго ждать: после смерти отца сильно заболела бабушка, перестала вставать и узнавать кого-либо. Как сейчас слышу ватные слова, сказанные дядей, застрявшие в ушах: «Это ваша семья виновата в том, что бабушка в таком состоянии, вот вы с сестрами и ухаживайте». И липкое чувство вины снова обволакивает тело, намордник надет – я не могу сказать ни слова против. Конечно, как я могу бросить бабушку? Я же хорошая девочка. Она же растила нас с сестрами после смерти матери, и правильно, если я буду за ней ухаживать.
Беру на себя новую ответственность, я справлюсь. Господи, дай мне сил и терпения…
О свиданиях и романтических встречах не было речи. Вышла замуж по расчету – за парня из многодетной семьи, который умел заботиться о младших и зарабатывать деньги, вел свой бизнес. Разделила ответственность, нашла внешнюю опору, но всегда была добытчицей наравне с мужем, мы делили все траты пятьдесят на пятьдесят. Муж даже файл вел в Excel – «Black hole», куда записывал все наши расходы, а чеки складывал в большую коробку из-под обуви.
Когда ушла в первый декрет, он перестал давать мне деньги. Все мои уговоры натыкались на стену обвинений: «Ты же сама деньги не зарабатываешь, сидишь в декретном отпуске, а мои деньги при мне целее будут. Всё, что надо из продуктов, я тебе куплю – пиши список». В итоге на свои дни рождения я получала б/у компьютер или чайник, которые были куплены в дом на его деньги. Мне торжественно сообщалось, что дарят мне «шубу с барского плеча», так как покупать цветы – это бросать деньги на ветер, все равно они скоро окажутся в помойном ведре. Я бы, может, и хотела собрать вещи и уйти после такого жить к маме, но мамы не было, и идти было некуда… Так мы прожили пятнадцать лет, но, в конце концов, поняли, что, кроме ипотеки и двух прекрасных детей, нас уже ничего не связывает.
После развода муж уехал жить за границу, а мне очень помогла «генеральная репетиция» с младшими сестрами, которых я воспитывала как своих детей. Она дала сил не сойти с ума, не слечь на койку в какой-нибудь палате № 6, а воспитывать детей, строить свой бизнес (я открыла свою языковую студию «Счастливая Сова»), заниматься спортом, саморазвиваться и радоваться жизни. Искать теперь уже внутреннюю опору, внутренний стержень. И не забывать поглядывать на мужчин…
В Николая я влюбилась почти сразу, как только увидела его на волейболе: спортивный, подтянутый красавец, да еще учился со мной в одной школе. «Вот человек с моей полки», – подумала я, и «мое сердце asta la vista, мое сердце замерло». Понеслось: поездки в Москву, в Питер, в Нижний Новгород, прогулки, разговоры о том, как он любит детей и хотел бы, чтоб дочери от первого брака жили с ним. Вот я уже, довольная, показываю ему тест с двумя полосками и в ответ слышу: «Мне твой ребенок не нужен. Делай аборт!»
Меня точно окатывает ушат холодной воды. Я застываю, как букашка в янтаре, мне трудно дышать, тяжело что-то сказать…
Потом был звонок его мамы: «Ну какие дети в сорок два года? У тебя уже есть двое разнополых детей. Коля не сможет вас содержать, у него и так трое детей от первого брака. Потом у тебя же бизнес, своя языковая студия. Как ты будешь не спать ночами, кормить грудью, да еще и работать?! Это очень тяжело! Не ломайся, делай операцию. Я сама делала в юности несколько раз, а ты что, из другого теста?»
На аборт я пошла сама, в слезах и полной растерянности, хотя Николай обещал быть рядом, но его срочно вызвали на работу. В коридоре было две очереди: одна на постановку на учет, практически полностью состоящая из гостей из ближнего зарубежья, которые пестрой птичьей стайкой щебетали о своем, и вторая очередь из одной рыдающей русской девушки, которая ждала прерывания беременности.
Врач критически посмотрела на мои анализы, УЗИ и строго сказала: «Слишком низкое предлежание плаценты. Если делать операцию, то, боюсь, будет сильное кровотечение, и мы можем вас не спасти. Потом вам же сорок два года – не валяйте дурака, вставайте на учет и рожайте здорового ребенка! У вас фигура как раз то, что надо для родов – широкий внутренний таз». С этим благословением, совпадающим с моей женской природой и внутренним голосом, я слезла с кресла и пошла в веселую очередь вместе с таджичками вставать на учет в консультацию. Господи, дай мне сил…