Наталья Юрай – Васильковый венок для разбойничьей дочки (страница 3)

Антип же расцвел лицом и весь день дочь не ругал, не задевал, даже пару ласковых слов сказать сподобился. Но вечером ухватил-таки ее за толстую косу:

— Постой, суета. Людишки баяли, что с торжища купцы едут, завтра к вечеру выйдем.

— Тятянька, миленький, не бери меня!

Оплеуха была ответом на девичью мольбу. Дуняша схватилась за щеку и убежала плакать за амбар.

Там ее и нашел Евсей.

— Не реви, Дунька, - привлек он сестру к себе. - Ты не гляди им в глаза, проезжим-то, так легче. А коли в глаза взглянешь - сон потеряешь. Не гляди, Дунька, пусть батюшка управится с ними. А ты не гляди. Станется, что и дурного какого человека прирежет. Они ведь, богатеи, от золота злее становятся. Не плачь!

***

Пошамкав почти беззубым ртом, старуха растерла в ладони цветок василька.

— Экий сочный. В самую пору вошел, вот и сорвали.

Ворон перепрыгивал с кочки на кочку, пытаясь напиться из ручья, и зло каркнул, когда старуха громко хлопнула в ладоши.

Бесшумно раздвигая кусты малинника, из леса потянулись на луг большие серые волки. Следом вышел на росистый луг могучий человек, поклонился старухе в пояс, она милостиво голову слонила.

— Добро сотворил, сынок, зачтётся. Не проговорился? — Нет, бабушка, отбрехался.

— Гляди, сынок, как бы не споймали!

— Не споймают, бабушка, не того размета молодцы.

— Подмогнешь, да и ступай, дале уж я сама справлюсь.

Волки послушно подставляли головы в кожаные петли. Старуха свистнула, и звери потянули тележку с поклажей.

Ворон взлетел на самую верхушку березы и долго смотрел вслед уходящему человеку.

Глава 3. Метка

В этот раз с ножом в засаде сидел Евсейка, отец с остальной ватагой схоронился в березняке. Стараясь не смотреть туда, где впервые поцеловала мужчину и тут же его потеряла, Дуняша срывала переспелые ягоды луговой земляники и кидала в туесок. Из-под ее ног выскакивали кузнечики, но и они больше не радовали девушку. Прокричали из березняка сорокой – знак, что едет кто-то по дороге, и Дуня выпрямилась во весь рост. Пусть путник ее заметит подъедет поближе. Пока ехали к этой проклятой развилке, отец приговаривал, что, де, Сила Иванович баловать молодую жену будет, что с богатым приданым примет ее как царицу. Дуняша слушала и кивала.

Что ж, раз на роду написано по родительскому хотению замуж идти, то так тому и быть. Разве ж девушка станет перечить суровому батюшке? Вот только в который уже раз глядя на отца, думала дочь, а любил ли он матушку? Добрым ли был мужем? Поколачивал Антип ее по субботам, для острастки, реже бывало, что сильно – за провинность. Только матушка не жалилась никогда. Вечером поплачет в подушку, глядь, а на утро улыбается и песни напевает. Наука матушкина в памяти осталась: «Мужа уважай, слушайся, не перечь! Дом держи в чистоте, кашу в печи, а руки при деле!» Вспомнилось девушке, как ходили они летней зарей, по росе, собирать пахучие травы. Как пела песни матушка, и они с братцем ей подтягивали тонкими голосками, смеялись, не опасаясь батюшкино окрика.

Когда мать умерла, Дуня только в отрочество вошла, и отец сразу ее хозяйкой в доме назначил. Если бы не Евсеюшка-братец, не сдюжила бы. Девушка вздохнула и глянула на брата. Тот мрачнел всё больше, и Дуня знала отчего: не любил Евсей людей жизни лишать. Сколько раз грозился в бега пуститься, да сестру с собой прихватить, вот только дальше слов дело не шло. Так и мыкались по белу свету вместе с лихой отцовской ватагой. В одном месте честной народ общиплют, в другом, а годы шли, дни за днями мелькали.

Маленькую Дуняшу разбойнички не обижали: кто игрушку смастерит для девочки, кто платочек подарит краденый, кто калачик. А уж как вошла она в пору, как расцвела, так и придумал Антип выводить девку в придорожную приманку. Девушка истово молилась, чтобы в очередной раз отец не взял ее с собой, и Алтынник зазря дочь не выставлял, грабил всё больше по старинке.

Однако же пару раз нарвавшись на стражу при купеческих обозах, атаман решил покуда затишиться. Куда проще было отвлечь проезжего от дороги, заманить за Волчий ручей и ограбить. Тихо, без следа. Ищи его потом в высокой луговой траве. А уж ночью Терентий Молот унесет мертвеца подальше и прикопает в овражке.

Вот добрались до места, и задумавшаяся Дуня, спрыгивая с телеги, больно ударилась локтем. Вскрикнула. Отец зыркнул зло, покачал головой. Да она и сама знала, что примета плохая, скинула с головы платок, перекинула на спину косу, подхватила туесок Сорока снова прокричала, и девушка вздрогнула всем телом: далеко думы, а путник-то всё ближе. Солнышко слепило, не давало рассмотреть, кто ехал на свою погибель. Краем глаза Дуняша увидела, как выглянул из ветвей брат. Улыбнулась широко, призывно.

На сером коне сидел кудреватый рябой мужик и скалился, подбоченясь. Дуня знала, что сейчас он спросит у нее.

— Одна штоль?

— Одна, - в душе что-то задрожало, но Дуняша старалась не замечать дурного предчувствия. — Ягоду беру, вона сколько нынче ее.

— Ягоду, - ухмыльнулся всадник. — А ну, дай-ка спробовать!

И это тоже было привычной просьбой.

— Слезь с коня да сам и возьми! – ответила с улыбкой, как батюшка учил.

Однако незнакомец спешиваться не торопился, тронул повод, жеребец шагнул вперёд.

— Дай, говорю! – легкая злость послышалась в голосе, но Дуня не сдавалась.

— Вот ещё! Надо, так слезь с коня и возьми. Не для того с утра я спину гнула, чтобы прислуживать!

Верховой взмахнул плеткой и длинный ее хвост щелкнул в воздухе.

— Ты кому перечишь, курица! Подай ягоду, говорю!

Такого раньше не случалось, никто не обижал девицу, одиноко бродящую по лугу. Кто не смел, а кто не успел.

Не зная, как поступить, девушка подхватила туесок и подняла его повыше, но тут же рука ее была перехвачена за запястье, и сильным рывком незнакомец попытался перекинуть свою жертву через седло. Однако наставления Дядьки молота и Евсейки даром не пропали: Дуня резво крутанулась, оттолкнулась от бока лошади и потянула седока на себя. Из кустов на помощь сестре бежал брат. А за ним, заметно поотстав, еще два человека.

Однако мужик, обернувшись, заметил засаду, разжал ладонь и, замахнулся плетью.

Когда его конь скрылся за березняком, Евсей с силой ударил ладонью о ладонь:

— Ушел! – но тут же повернулся к сидящей на земле сестре.

Через щеку ее алел тонкий красный след от плети.

— Вот сучий сын! – бережно подхватив Дуню, Евсей повел ее к ручью. – Сейчас, голубушка моя. Водицей смою.

— Ехать бы нам, Евсей Антипыч! - недовольно проговорил кто-то из разбойников. – Того гляди дружков приведет на подмогу. Повяжут. Ехать бы!

Не слушая ворчания, молодой мужчина бережно омыл сестре лицо и обнял.

— Не спущу я ему, так и знай. Разыщу и отхожу до смерти!

— Поедем, Евсеюшка, — взмолилась Дуня, - батюшка бранить будет!

Так, обнявшись, они сели на телегу и ехали до самого хутора, предчувствуя скорую родительскую расправу.

Антип сидел за столом и резал ножом вяленую оленину, купленную на городском торжище. Рассказ сына слушал молча, сплевывая ошметки дубовых листьев, которыми для сохранности обернуто было мясо.

Дуняша стояла у стенки, боясь пошевелиться. Снова на ее рубахе расцвели кровавыми цветами брызги крови. Поделом ей. Поделом.

— Это что же, - Алтынник, наконец, оторвал взгляд от стола. — Ты, гниль, упустил золотишко-то?

— Вышло так, батюшка, - смиренно ответил Евсей. — Моя вина.

— Упустил, упустил, - словно и не слушая сына, продолжал атаман, поднимаясь из-за стола и делая шаг к Евсею. — А коли упустил, тебе и платить. Ступай, мил друг, на конюшню. Тебе кнут – другим наука.

Не удержавшись, Дуня шумно вздохнула, и тут же отец метнулся к ней, вглядываясь в опущенное лицо. - А ну! – зашипел он и ухватил дочь за подбородок. — Ах ты! - Дуня слышала, как скрипнули его зубы. — Ах ты! Попортили мне девку! Ах ты!

Алтынник грубо оттолкнул ее и, ткнув Евсея в спину, пошел следом за ним на двор.

Дуня знала, что пороть он будет брата еще шибче, чем прежде, и только Молот сумеет помочь. Только он мог перечить Антипу, да еще не раз видела девушка, как, удерживая провинившихся, подставлял Терентий под кнут свою руку, чтобы несчастному меньше боли досталось.

Случилось так и в этот раз. Пока Алтынник, плюясь слюной от ярости, выговаривал сыну обиду и бил его по заголённой спине, Молот, держащий Евсея за плечи, то и дело подсовывал под свистящий кожаный кнут свой кулак.

— Отстань беречь поганца! – орал на него атман. – И тебя не пожалею! И ты виновен!

Но бывший молотобоец только брови супил. Поди его заломай, борова такого.

— Ишь! Богатырь! И не крикнет, не поплачет под отцовской рукой! А ты покричи, покричи, авось и пожалею! – продолжал стегать сына Алтынник, однако Евсей упрямо молчал.

Таков был уклад: подвел ватагу – подставляй спину.

Дождавшись, когда злость отца иссякнет, и он с руганью швырнет кнут оземь, Дуняша бросилась к брату.

— Милый мой, соколик быстрокрылый, сердечко ты мое! – шептала она, сглатывая слезы. – Уйму твою боль, поутру завтра побегу в поле, наберу белоголовки, перетру, все и заживёт, Евсеюшка, и следочка не останется. Дядька Молот, и у тебя заживёт, дай срок!

Все трое знали, что она сейчас отчаянно врала. На спине брата давно зарубцевались прошлые раны, и эти навек останутся, побелеют только.

— Убежим, Дунька! Дай срок, ужо убежим! Не разыщет тятька нас, слово тебе моё!