Наталья Юрай – Васильковый венок для разбойничьей дочки (страница 5)

Подняла голову – а перед ней Чернушкино рыло. Позади чёрной свиньи поляна, а на поляне высится темная изба на курьих ногах, ни окон на ней, ни дверей. Встала Дунюшка, оправила сарафан, присмотрелась – и правда изба стоит, не привиделось со страха. Снова позади хрустнула ветка, и девушка быстро оглянулась, но никого не увидела.

Терентий, хмуря брови, схоронился за старым дубом, чтобы дочка атамана не приметила. Еле поспел за ней, уж так торопилась. Переведя дух, Молот выглянул из укрытия: стоит, дурёха, руки опустила, ждёт чего-то.

А у Дуни того и гляди сердце из груди выскочит. Не знает, что делать, как к избушке подступить, всё смотрит на куриные лапы, что серыми своими когтями в землицу врылись-зацепились. И не обхватит эти лапы ни она, ни большой человек. Откуда ни возьмись кот на поляне показался, подошёл к девушке, о ноги потёрся, будто успокаивает, не боись, мол, не лихо, не беда.

Дуня и вовсе растерялась, домой вернуться – так дороги не запомнила, да и по чаще идти страшно, а как в избушку попасть, вовсе ведать не ведает. Черный ворон сел на конёк, распластал крылья чуть не на всю крышу, каркнул громко да сипло, и задрожала изба, затряслась и поворачиваться начала. Затоптались куриные лапы по пожухлой траве.

— Вот ведь сказка, - прошептала удивленная девушка, - и вправду ведь ко мне передом, а к лесу задом.

Поскрипывали старые бревна, спалась с крыши солома и старые сучья, но вот перед Дуней и окошко, и крылечко, а на том крылечке та самая бабушка-травница сидит, ноги свесила. Та – да не та. Страшнее прежней, от одного взгляда оторопь берёт и руки ноги трясутся. Подогнулись у избы куриные ноги, спрыгнула старуха на землю, легко, словно молодуха. Подошла к гостье, яблочко наливное протянула красное не по времени поспелое.

— Пришла, голубица ясноглазая, прилетела, не разбирая дороженьки. Откушай моего угощеньица, не побрезгуй!

Послушно приняв яблоко, Дуня откусила от него и успела только почуять сладость и сочность, и тут же в глазах её потемнело, и полетела она в холодный омут, упала в воду, а то не вода – чёрное вязкое болото

Снова каркнул ворон, и Дуня распахнула глаза, оглянулась. Неужели она в ведуньиной избе? Кругом травы да коренья подсыхают, на дубовом столе ящерки да змеи сушеные, хвосты мышиные, жучки-паучки в мисках копошатся.

— Оробела, девица? – скрипуче спросила ее старуха.

— Нет, бабушка, - Дуня поднялась с лавки и осмотрелась. – И вовсе не оробела. А это что же у тебя? Никак сдуй-голова?

— Он самый, Евдокия, он самый.

— А он бабушка, для какой надобности?

— А вот как желтые цветики пуховыми станут, так тот пух с медом намешать, да и после баньки натереться.

— Для чего же?

— А вот после расскажу, коли припомню, - улыбнулась старуха и Дуня совсем перестала страшиться её.

— А это? – девушка тронула охапку дубовых листьев. – Никак мясо сушить будешь?

Но бабка не ответила, подошла ближе, за плечи взяла, строго в глаза взглянула:

— Стало быть, науки от меня хочешь?

— Хочу, бабушка, научи! Буду раны врачевать и хворым людям помогать. Не могу больше зло творить, чужую кровь с рук смыть желаю, - добавила Дуня шепотом. – Греха на мне немеряно, тяжко. А супротив батюшки как пойдешь? И так грех, а поперек еще грешнее.

— Чужая-то кровь и на всю жизнь пристать может, слышала ли? – старуха держала крепко и глаз не спускала с Дуниного лица. — Чего вдруг опротивело тебе разбойничье ремесло?

— Увидала молодца синеокого, - защипало глаза, Дуня хотела закрыться рукавом от бабкиного взгляда, но та не дала, всё смотрела. — Сердце запело, бабушка, никогда такого не бывало со мной, а тут как льдинка на солнышке растаяло. Ласковый такой, ладный, богатырского виду. Всего-то и была у нас одна перемолвочка, а я который день сама не своя. И пришлось бы мне сейчас всю кровушку отдать, да кабы только жил, отдала бы, бабушка! Всю до останней капельки отдала бы!

— Ишь, какова! А коли он злой человек?

- Не злой! Не злой, бабушка! – старухина хватка ослабла, и Дуня всё ж таки стыдливо уткнулась в рукав. — Добрый, он, ласковый, а глаза какие – словно поле васильков прохладное, красивое. Не обидит зазря, не надсмеется. Не спрашивай, откуда мне это ведомо, - она горько всхлипнула и разрыдалась всё еще пытаясь договорить. – Как в девичество вошла, так сразу и видеть стала и доброе, и злое. Никому окромя тебя не сказывала про это, бабушка.

- Ну, будет тебе, - ведунья склонила голову гостьи себе на плечо и начала поглаживать, пока рыдания не стихли, и Дуня не задышала ровнее. – Будет горевать-то. Чего же горевать, коли у меня для тебя еще подареньице имеется.

— Подареньице? – шмыгнув носом, переспросила девушка.

— Ну-ка, откинь полог да загляни в закуток. Отерев слезы с лица, Дуняша подошла пологу из старой холстины и отвела в сторону уголок. Замерла, шумно вздохнула.

Глава 5. Тайна

- Зачем смеешься, бабушка, надо мною, горемычной? Отчего сердечко мое девичье не жалеешь? – обернулась девушка к ведунье. — Зачем морок на меня насылаешь?

— Да была бы забота – тебя морочить! – засмеялась старуха. – Тронь, тронь рученькой-то.

Горячей волной окатило с макушки до пят, и Дуня кинулась к широкой лавке, на которой в ворохе перин и волчьих шкур лежал тот, о ком сны и думы были, кого оплакивала она горючими слезами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.