Наталья Юрай – Васильковый венок для разбойничьей дочки (страница 4)

Дуня кивала, и эта ложь была ей знакома.

Вечером, отец придержал ее, убиравшую со стола, за руку.

— Что он там? Раздышался?

— Раздышался, батюшка, - кивнула девушка.

— Ты, Дуня, не печалься, - вдруг ласково произнес Алтынник. — Твою красу ничем не попортишь. Только не вздумай в Косогорово идти да у баб спрашивать снадобье какое. Метка у тебя теперь, Дунька. По ней узнают, коли искать будут. Поняла?

— Поняла, батюшка, - покорно кивнула Дуняша. — Я по росе за белоголовкой схожу. Много ее тут, она и поможет.

— Сходи-сходи, - закивал атаман, отряхивай от крошек бороду. – А за жениха своего не бойся – не сбежит. Крепко привязан. И слова поперёк не скажет, хоть рябой будешь, хоть кривой. Так-то!

Заныла душа, но Дуня снова покорно кивнула. Дождавшись, когда отец захрапит на лавке, она выбежала на двор и направилась к амбару, в котором, на широко расстеленной на сене конской попоне лежал лицом вниз брат. Рядом, опираясь спиной на старый кособокий ларь, дремал Терентий, держащий на весу замотанную в тряпицу руку.

Оба лица были обращены в сторону вошедшей Дуняши, и она невольно вздрогнула – спящий мужчины были похожи едва уловимыми морщинками меж бровями, опущенными уголками рта. Девушка покрутила головой, отгоняя дурные мысли, села рядом с братом, потом прилегла, да так и уснула.

Тощий петух закричал прямо над ухом, и Дуня вскочила, едва не задев Евсея. Он стонал во сне, пришлось поить его и отирать сукровицу, потому и проспала раннюю зорьку. Молот тихо похрапывал, завалившись на бок и подложив здоровую руку под голову. Торопиться нужно, пока отец не проснулся. Завернув в старый рушник ломоть хлеба и отпив из крынки скисшего молока, Дуня повязала вокруг головы платок, ухватила корзинку, посох, чтобы змей откидывать, и пробежав через леваду, оглянулась – ватага спала, никто во дворе не показался.

Поляну, на которой обильно цвела белоголовка, Дуня приметила давно, помнила к ней дорогу, но пробравшись через еловый валежник, застыла: сгорбленная спина виднелась посреди высокой травы. Кто-то из деревенских поутру явился собирать белые цветы.

Натянув один край платка на пораненную щеку, чтобы не увидали метку, Дуня невольно застонала – кнут и ей рассек кожу, только про свою боль она позабыла до поры.

— Ничего, - скрипуче донеслось с поляны, - к осени сойдёт, не печалься.

Из травы, похрюкивая, выбежала черная свинья, и Дуняша испуганно прижалась спиной к старой сосне.

— Эка! – распрямляя спину, во весь рост из травы показалась старуха. — Чернушки испугалась? Не боись! Она что кошка, не обидит! Ты чего, за белоголовкой явилась?

Девушка испуганно кивнула.

— Не трусись! – буркнула бабка, собиралась что-то подхватить с земли и, громко охнув, снова согнулась пополам. — Ох ты!

— Погодите, бабушка, я помогу! – Дуняша бросилась к старухе и ухватилась за ручку большой, потемневшей от времени корзины. — До дома доведу!

— Смотри, - задумчиво протянула бабка, - как бы не пожалеть потом.

Глава 4. Яблоко

Только перед левадой, где уже ходили выпущенные утром из конюшни лошади, Дуня отдышалась, но сердце в груди колотилось не от скорого шага, вовсе нет. Она поправила съехавший с головы платок, утерла его уголком потное лицо, обходя подсохший шрам, и направилась к дому.

Она шумно выдохнула, когда поняла, что отец только-только начал просыпаться. Вытянула из остывшей за ночь печи горшень с кашей, выставила на стол крынку с молоком, хлеб, принялась растапливать печь.

— Припозднилась, - зевнул поднимающийся с широкой лавки отец.

— Белоголовку собирала, - быстро ответила Дуня, орудуя кочергой. – Каша совсем простыла, не взыщи, батюшка!

— Собрала?

— Корзину, полную почитай.

Отец, почесывая пузо, вышел на двор, и только тогда Дня выпрямилась и посмотрела на свои руки – они дрожали, и унять эту дрожь девушка никак не могла. Потом хлопнула себя по бокам, вспомнив про важное, и побежала к амбару. Здесь еще не было никаких запасов, строение ждало починки, но Алтынник медлил.

— Братишечка мой! – улыбнулась Дуня Евсею. – Проснулся! Больно тебе?

— Больно, — через силу улыбнулся в ответ брат. – А вот как тебя увидал, так и легче.

— Я печку затопила, белоголовку запарю, легче станет.

— И то, Дуняша, как же я без тебя останусь? Выдаст тебя тятька за мужа богатого да дородного, уездит он тебя, как есть уездит. И думать про братца родимого забудешь.

— Не забуду, Евсеюшка, родненький. Как же можно?

— Дочь – отрезанный ломоть, говорят.

— Неужто вот так и кончится?

— Да не причитывай, Дуня, - брат ухватил сестру за руку. – Коли муж обижать станет, ко мне беги! Или вон, к дядьке Молоту.

— Лежи, Аника-воин, - улыбнулась девушка, - не то умаешься языком воевать! Поешь чем бог послал. Я с делами управлюсь, да в село сбегаю. В церкву на вечернюю службу.

— Чего? – Евсей поперхнулся. – Отца спрашивала?

— Нет, - потупилась Дуня. – Я тихохонько, никто из деревенских меня и не приметит.

— Да туда, почитай, три версты бежать! Не смей, Дунька! Нет тебе моего позволения!

— Дочь – отрезанный ломоть! Не ты ли сказывал?

— Береги сестрицу до венца, а от венца до мужнина порога! – оскалился зло Евсей. — Одну не пущу!

— Я мышкой пробегу, скоренько. Свечку за здравие тебе поставлю!

— Не смей, не смей, говорю!

Но Дуня уже прикрывала дверь старого амбара.

Весь день она не находила себе места. С братом, которому смачивала раны снадобьем из белоголовки, больше о церкви не говорила. Покраснела, когда перехватила взгляд Молота, быстро перевязала ему руку и убежала.

— Занемогла Дуня-то? Сама не своя, - обеспокоенно спросил Терентий.

— В село собралась, на вечернюю службу, - Евсей попытался сесть, но застонал и лишь чуть-чуть поменял положение тела.

— Врёт, - спокойно заключил Молот. — Пригляжу за ней.

— И то, видано ли одной через поле да лес! Пригляди, друг.

***

Дорога до бабушкиной избушки оказалась долгой. Подол вымок от росы, но Дуня внимательно слушала все, что рассказывала ей добрая старуха. Скрюченным пальцем она указывала девушке то на один цветик, то на другой, растирала между ладоней стебли, нюхала, а потом подносила к носу Дуняши:

— Чуешь, каков дух? Медовый! То-то! Это от грудной хвори. Горстку возьми, узвар свари, меда ложку и выпаивай хворого на ночь-то. Он и пёрхать перестанет. Так-то! Медоцветом зовут, запомни, Евдокия. Запомни!

Бабка, по всему видать, была знатная травница, и Дуня задумала попроситься к ней в помощницы. Вот скоро она замуж выйдет, детишки пойдут, а ну как хворать станут? Вот тут бабушкина наука и пригодится. Переложив тяжелую корзину из руки в руку – и коренья там лежали, и грибы, и черный шершавый камень – разбойничья дочь спросила:

— Вот бы и я так про каждый росточек знала!

Но старуха промолчала, ответа не дала.

Довела девушка новую знакомицу до самого крылечка, все на Чернушку оглядываясь: чудное дело – чёрная свинья. Небось и мясо черное. Бабка словно угадала мысли своей провожатой.

— Чернушенька – подружка давняя, пуще собаки дом сторожит, да и меня, старую, от лихих людей бережет. Не смотри, что страшна, она и тебе не раз подмогой станет, - тут старуха резво поклонилась: - Благодарствую тебя, девонька! Коли захочешь от меня науку – милости прошу!

Удивленная Дуня осмотрела покосившуюся избенку со мшистой скатной крышей, ласково ответила, да и побежала домой, заламывая в приметных местах веточки – чтобы легче дорога сыскалась к дому травницы.

И вот сейчас, стоя у кривой сосны, Дуня хмурила брови: она точно помнила, что у гнутого ствола нужно было свернуть, а ныне кругом трава, никакой тропки и не видать. Девушка потерла лоб, ругая себя. Скоро домой возвращаться, а она избушку никак найти не может! Тропку от хутора до луга с белоголовкой стрелой пролетела, а теперь куда?

В густой траве захрипело и зашевелилось, должно кабанчики, а от них, особенно от мамки-кабанихи, нужно держаться подальше.

Дуня спряталась за сосну, но, смешно шевеля рыльцем, к ней вышла Чернушка. Цепкий взгляд ее маленьких глазок пробирал до котей, и девушка вдруг поняла, что свинья ждёт именно её.

- Не тебя ли мне в пособницы бабушка выбрала? Ну, тогда идём.

Едва услышав эти слова, Чернушка развернулась и скрылась в высокой траве, громко похрюкивая, и Дуня пустилась бегом, чтобы не отстать. Лес становился гуще, уже и полянки встречались всё реже, и сумерки опускались быстрее, чем обычно. Наконец Дуня поняла, что пробирается сквозь страшную чащу. Сухие ветки тянули к ней свои мшистые руки, норовя зацепить за косу, страшные шорохи и вздохи раздавались со всех сторон, заставляя и без того неспокойное сердце биться всё сильнее.

То тут, то там вспыхивали красные огоньки, и мнилось разбойничьей дочери, что дикие звери готовы кинуться на неё и растерзать в клочья. Дуня бежала уже не разбирая, куда ступает, боясь услышать за спиной дыхание лютой волчьей стаи.

Вдруг под чьим-то скорым шагом хрустнул валежник, и Дуняша, вскрикнув, припустила еще быстрее, зацепилась ногой за торчащий корень и полетела вперёд, едва не разбив лицо.