Наталья Юрай – Васильковый венок для разбойничьей дочки (страница 1)
Наталья Юрай
Васильковый венок для разбойничьей дочки
Часть I
Глава 1. Волчий ручей
С утра припекало знатно, одни только кузнечики и стрекотали, предвещая небывалую жару. Высоко в небе распластал крылья зоркий орел, высматривающий легкую добычу – зайчишек да перепелок. Мелкая речушка, перекатывающаяся по камушкам серебристыми всплесками, звалась Волчьим ручьем. Не раз видели люди, как приходили сюда на водопой серые звери, потому и остерегались подолгу задерживаться у прохладной воды – зачерпнут, напьются и прочь идут. Речка, что даже в сильное пекло не высыхала до конца, делила луг на две половины, а потом бежала к дороге, но у самой ее кромки делала петлю и ныряла в глубокий овраг.
По дороге в сторону деревни Косогорово ехал всадник, которого рассмотреть как следует Дуня пока не могла - солнышко слепило. В рощице закричала сорока, и девушка вздрогнула, обреченно вздохнула. Да и без того понятно: простой крестьянин пешком ходит, коня в страду да в жару гонять не станет - все лошади на покосе. Успеть нужно до дождей сено заготовить. Стало быть, путник - человек торговый, по указу господскому али сам себе господин, коли сорока затрещала.
Крепко зажмурившись, Дуня заставила себя встать. Перекинув толстую пшеничную косу на грудь, она сладко потянулась, нагнулась к речушке и зачерпнула холодной воды. Сделала глоток из ладошки, ничуть не стесняясь, обмыла лицо и шею. Не поворачивая лица, уже знала - путник увидал одинокую девицу посреди луга.
Усевшись в высокую траву спиной к речушке и сложив на коленях охапку полевых цветов, девушка долго не могла унять дрожь в руках, но ее любимые васильки утешали нежными касаниями лепестков, успокаивали. Цветики эти напоминали Дуняше небесную высь, в которую ее так хотелось взмыть и лететь, лететь в дальние края, чтобы никто не ухватил, не остановил, не нашел.
Когда-то матушка приговаривала, что коли парень наденет на голову девушке васильковый венок, то сделается у них полна изба детишками, сундуки - достатком, амбары - зерном, а сами они любить будут другу друга крепко, до самой смерти.
А дядька Терентий Молот, который, как сказывал отец, был когда-то кузнецом, баял что размятые в кашу васильки и рану заживят, и жар сгонят. Но этому битюгу, что огуливал каждую пригожую девицу в округе, никто не верил, а вот Дуня слушала внимательно и запоминала.
Задумавшись о своем, сплетая цветок к цветку в дугу, девушка вздрогнула, когда мужской голос громко спросил:
— Ты чего же одна, раскрасавица? Вдруг люди шальные уведут, али волки в чащобу утащат?
Дуняша встала, неловко опрокинула лукошко с земляникой, что собрала поутру, отряхнула сарафан рукой, в другой крепко зажала не связанный еще в кольцо венок.
— А ты мимо ступай и меня не цепляй! Ишь репей выискался! – девушка не могла отвести глаз от крупных красных ягод, кровяными каплями расплескавшихся в траве. Отчего же он не видит дурной приметы, отчего не уходит? Ведь она гонит его, гонит прочь!
— Ух ты, жгучая, что крапива!
Они стояли друг напротив друга на разных берегах Волчьего ручья, и Дуня всё никак не могла рассмотреть путника, прикрыла лицо рукавом от солнца.
— Ступай же! Ступай прочь! – шептала она, но прохожий человек не слышал.
Сорока примолкла – выжидала.
— Давай венок завяжу, у меня и бечева припасена. Так крепче будет!
Не успев дать ответ, Дуняша ахнула: незнакомец легко перепрыгнул через речушку и оказался рядом. Теперь она смогла разглядеть его и едва не задохнулась от горячего ветра, невесть откуда налетевшего и принесшего с собою пряный запах скошенной травы.
Высокий ладный путник красовался дорогой рубахой крашеного льна, красной, как земляника, как кровь, как неминучая беда. Шелковый кушак, стоивший немалых денег, скосился на один бок под тяжестью кожаного кошеля. Конь, которого оставил всадник непривязанным, лоснился тугими боками да позвякивал наборной уздечкой, общипывая верхушки сочного лугового разнотравья. Богатый прохожий, что и говорить, сорока свое дело знала. — Дай-ка венок! — смеясь, снова попросил незнакомец, и Дуняша, не ведая, зачем, кинула ему васильковую дугу в руки.
Он ловко поймал, свел вместе концы и крепко связал бечевой.
— Эвон ягоды рассыпала. Не жалко? Ягодиночки-то одна к одной, что бусы. Дашь отведать? - голос путника, перекатывающийся как камушки в кулачке, не давал Дуняше глубоко вздохнуть.
Однажды во сне ей приснился именно он, вот такой, с голубыми как васильки очами, с кудреватой головой, крепкий, как гриб-боровик, сильный, ласковый.
Девушка присела от испуга и нежелания снова глядеть в глаза, так зорко всматривающихся в самую душу, принялась собирать рассыпанные ягоды в ладонь, но незнакомец вдруг подхватил ее под локоть и поднял.
— Ты чего же всё молчишь? - улыбнулся он и надел на девичью голову венок.
вот оно и сбылось - матушкино предсказание! Такого бы ей мужа. Любила бы до последней жилочки, всего, тешила бы, себя позабывши. - Бают, нет жёнок слаще молчаливых, а? Ой, боюсь, полюблю того и гляди. Будешь мне суженой? – путник тихо засмеялся и выхватив из ладошки, бросил в рот три ягоды.
Дуня приложила ладошки к щеке, сок раздавленной земляники капнул на губы. Как прогнать его? Как спасти вызволить из западни?
Голубоглазый молодец придвинулся ближе, обдал дыханием ягодным:
- К родне в Дальние Столбы еду. Гляди, перекину через седло и увезу с собой! — говорил сердечно, не врал, Дуняше ли не знать.
Громко застрекотала сорока. Девушка кинула взгляд за спину путника и задрожала. Подняла лицо к солнцу, зажмурилась.
— Не бойся меня, краса ненаглядная, - шептал он и, нежно взявши за плечи, привлек к себе. — Такой еще не видывал, сколь не искал.
— Беги! – беззвучно крикнула Дуня, но незнакомец не слышал её.
Отец крался неслышно, подняв вверх кулак – знак давал, и Дуняша решилась: прижалась губами к губам. Никого она до сего дня не целовала, не миловала, не прижималась вот так – без стыда, честь забыв. Вырастали крылья за спиной, и взлететь бы, да кто ж отпустит.
Путник целовал ее нежно, оглаживая лицо, и Дуня отдавалась ласке безоглядно. Пусть ему будет сладко в остатний миг. Не горько, не обидно от обмана. Чтобы не чуял кинжала, приправила смерть своей любовью
Вот и вострый ножик ударил со спины, пробил сильное тело. Дуняша ахнула, качнулась, сама застонала от сердечной боли, словно и ее убил старый разбойник. И ее лишил любви и света. Теплого солнечного света, отражавшегося в потухающих голубых глазах.
Горячие капли крови, выскакивающие из удивленно раскрывшегося рта, оседали на рубахе, и Дуня кожей чувствовал, как раскаленными угольями жгли они ее кожу.
— Чего столбом встала? – рявкнул отец, срезающий с пояса мертвеца кошель. — Шибче, Евдоха, шибче! Сапоги стягивай! Ну! – разбойник вытер нож о рубашку упавшего в траву мужчины и, вложив в рот два пальца, оглушающе свистнул. — Чего мнешься, кушак забирай! Тетеря! Беда с тобой!
— Беда со мной, - неслышно, одними губами повторила Дуняша, развязывая тугой шелковый узел. Беда Что ж ты не ушел, василёчек ты мой лазоревый, что же не убежал?
Из березняка выскочили два разбойника, сняли с коня седельную суму и кинули атаману.
— Жеребца порежьте на мясо, - кинул тот через плечо. - Что продайте, а что ватаге раздайте, тут ваша воля. А мы в Косогорово. Шкуру снимите с коня - и в топь киньте, чтобы никто не увидал! Слыхали, аль нет? Шкуру в топь! Тавро приметное. Слыхали? Коли углядит кто – и с вас шкуру спущу!
— Не надо! – воскликнула Дуняша и заступила дорогу отцовским подельникам. — Не режьте коника!
— Да ты белены объелась! – грубо оттолкнул ее отец, но вдруг хмыкнул: - А ведь права дура-то наша! Сведите к Маланьиной развилке, там нонче лошадей торговали в княжье войско. Люди сказывали, два дня побудут и стронутся в путь. Берите серебром, да мне потом доложите. А ты, - он развернулся к дочери, – науку забыла? Ну, ничего, я тебя еще поучу! Будешь знать, как перечить!
— Как скажешь, тятя, - Дуня привычно склонила голову и, не помня себя от навалившейся усталости, поплелась за отцом, широко шагающим к рощице. Там, крепко привязанная к березе, с замотанной мордой, стояла кобыла, запряженная в телегу. Под ворох сена разбойник сунул добычу, грубо ткнул дочь в спину, чтобы забиралась.
Усевшись сам, прикрикнул ласково на кобылку:
— Ну, трогай, касатушка, трогай!
— Тятечка, а как же человек?
— Терентий Молот приберет опосля. Его повинность, да он, вишь-ка у вдовы своей припозднился. Кобель!
Лошадь зарысила послушно, а отец стал копошиться в седельной сумке путника.
- Глянь, Евдоха! Никак скатный жемчуг?! Вот так рыбку поймали нынче! Будешь у меня с приданым! Экая добыча нынче! Все в руку! Все в руку, Дунька! По осени отдам тебя взамуж, как есть отдам! Эх, милая, касатка ты моя, шибче беги! Еще пару разочков приманишь купчишек, да и справим тебе славное приданое!
Отец причмокнул губами и щелкнул вожжами по лошадиной спине, Трясясь на ухабах, телега увозила Дуняшу и от Волчьей речки, и от луга, и от того, кого она теперь никогда забыть не сможет.
***
Дальний от деревни хутор атаман присмотрел уже давно. Старые хозяева держали пасеку, но он мед не жаловал и борти пожег, а пчел смолой кипящей залил. Выставил себя Антипка Алтынник перед деревенским сходом Антипом Моховиковым сыном Степановым. И дочь кланяться людям заставил. Вот, мол, люди добрые, дочерь моя, Евдокия Антиповна, девица на выданье. Росла в строгости да в скромности.