Наталья Юрай – Сердца из разных миров. Вместе (страница 7)
— Каменные шары?
— Да. Каменные сферы в количестве пяти штук. Вот они в ящике. Их назначение до конца не выяснено. Радиационный фон спокойный, пробы не выявили редкоземельных металлов или чего-либо ценного в химическом составе. Обычная горная порода. Не понятно, как камни приобрели столь совершенную форму. Анализ показал воздействие высоких температур. Всё.
— Спасибо, Аника! — что-то неопознанное ворочалось в памяти. Образы, острые запахи, звуки. Катя мотнула головой. – Нет, не помню. Давай придумаем, как их промаркировать, и внесём в каталог.
***
— Ну чего ты? – следопыт уткнулся в макушку жены. Они лежали под теплым меховым одеялом. Рядом посапывал Олеша. – Устала ведь, спи!
— Неспроста мы встретились, неспроста. И у каждого свой изъян… А ведь они и впрямь вместе будут.
— Кто?
— Деточки наши. И Меньшин ребёночек.
— Любушка моя, да как же?
— Не ведаю, не спрашивай, но рядом встанут. И гнуть их будет, и ломать… Да всё одно – держаться будут дружка за дружку.
Ватута притянул Любаву к себе.
— Ох, ненаглядная ты моя! Свет ты мой! Коли и вправду так, то и от сердца тревога отступит и будем жить-поживать…
Этой зимней ночью, почти под утро, три женщины в разных реальностях и временных измерениях видели один и тот же сон. Их взрослые дети ехали верхом по росистому полю навстречу просыпающемуся солнцу, а следом, едва угадываемый в зелёной траве, неотвратимо нагонял всадников Огненный Полоз.
***
Краем глаза Василиса отслеживала движение: тёмный силуэт медведя вытягивался в линию, распластывался, плотно прижимаясь к снегу. Острый мохнатый хребет сглаживался и на глазах перерождался в глянцево поблескивающую змеиную спину. Мощное длинное тело слега извивалось и двигалось вперёд, с легким хрустом проминая наст.
Девушка неслышно выдохнула, заправила под тёплый платок выбившуюся прядку. Ещё было время подумать. Ещё можно было подумать и отступить. И все же она окликнула: «Сюда ступай, здесь я!» Огромная плоская голова вынырнула из темноты, раздвоенный язык почти коснулся девичьего лица, из пасти вырывались облачка пара. И как он не мёрз, проклятый... Рыжие сполохи от догорающего, воткнутого в снег факела плясали по гладкому телу.
Василиса протянула ладонь, и свет луны прошёлся серебряной дорожкой по поверхности старого ключа.
— Забирай! Казна твоя! Я свое слово держу. Но и ты сдержи! Возвертай батюшку!
Жёлтые глаза с узкими щелками зрачков напротив голубых. Несколько мгновений молчания, и огромная змея метнулась в сторону. Подол Василисиного сарафана слегка колыхнулся, вся она вмиг покрылась гусиной кожей. Мороз набирал силу. Девушка сунула ключ за пазуху и натянула одну варежку — вторую где-то обронила. Одолели горькие раздумья: Полоз не принял подношения, Яга обманула. Поганец не захотел освободить Василису от тяжкого бремени отцовского обещания. Стало быть, батюшка так и будет томиться в змеином полоне. Чего же хочет Полоз? Чего добивается?
В нескольких шагах позади себя скорее почувствовала, чем услышала осторожные шаги. Вольга встал за спиной, и тут же отступил леденящий холод. Тёплый нос поддел ладонь. Василиса сжала руку в кулак и резко повернулась.
— Ты опоздал. Обещал до заката успеть. Негоже тебе, богатырь, зря меня обнадеживать! — Василиса еле сдерживалась, чтобы не заголосить. — А коли придавил бы меня Полоз? Что тогда делать стал бы, Вольга?
Огромный волк прижал уши и сгорбил спину. Он и сам все прекрасно понимал. Его опоздание могло стоить девице жизни. Но она жива и злится, и пахнет страхом. Вольга поднял морду и уставился на Василису. Шерсть на загривке вопреки его воле вставала дыбом, подергивалась верхняя губа, обнажая влажные клыки. Где-то внутри большого мощного тела рождался угрожающий рык, но оборотник не давал себе воли, ждал ответа на невысказанный вопрос. Василиса ли перед ним, не морок ли?
Догадавшись, Васёна положила ладонь между больших ушей:
— У самой тропки дичок-яблонька растет. Широкий луг, в два прыжка не перескочишь.
Рокот стих. Заветные слова – описание места их первой встречи – были верными.
— Он не взял ключа. Я предложила, а он отказался. А ведь выспрашивал, вытребовал, а не взял…
Василиса вдруг провела указательным пальцем по волчьей морде от чуть сведённых бровей до самого носа.
— Ох, Вольга, друг ты мой, что-то мы с тобой не так сделали. Али батюшки и в живых боле нет? А Яга твоя – злыдня, сулила мену. Как же теперь? Как же батюшку родимого вызволять?
Сдержав слёзы, девушка вздохнула и, резко присев, хлопнула ладонью по слежавшемуся насту. Через всё поле, взрывая белые фонтаны снега и выпуская из ноздрей облака пара, во весь опор к девушке нёсся большой каурый конь. На его морде, покрывшейся инеем у самых губ, красовалась наборная уздечка с серебряными бляхами. В шаге от Василисы скакун резко остановился, и пряди длинной серебристой гривы, ещё продолжая движение, взвились вверх, чуть задержавшись на хрупком девичьем плече, и медленно стекли вниз по бархатной, подбитой лисьим мехом шубке. Конь шумно всхрапнул, наклонил голову, припал на передние ноги — поклонился. Василиса погладила Сивку по левому плечу и, крепко ухватившись за луку седла и вставив ногу в стремя, ловким сильным движением взобралась на жеребца. Конь затанцевал под ней, а почувствовав удар пятками, рванул вперёд.
Они мчались домой. Разбуженные сороки ещё долго трещали им вслед, но сесть на высохший дуб всё же побаивались – огромная, словно позолоченная змея струилась по стволу и обвивала одну из крепких веток. Она следила за всадницей и волком, пока могла их видеть, потом сползла вниз и, закружившись, превратилась в огромного медведя.
***
Любава чуяла недоброе, а потому излишне суетилась, громко говорила, роняла то одно, то другое. Ватута, мастеривший силки, отложил работу и неслышно подошёл сзади, обнял, прижал к груди.
— Полно, Любавушка! Не мечись! – и поцеловал жену в макушку. – Что увидала?
— Да и не видала ничего, сокол мой, а тяжесть в груди. Беда идёт! – ведунья повернулась к мужу. – Сдюжим ли?
— Уж и не знаю, как нам, старикам, с напастью справляться, – отец заметил, что сын прислушивается к их разговору. – Мать, а не Олешу ли нам в заступники взять, а? Глянь, какой справный парень растёт. Смышлёный, да сметливый. Ой, придётся мне, старому, меч ему выковать!
Родители переглянулись, заметив, как улыбнулся Олеша, услышав своё имя. Он и вправду взрослел не по дням, а по часам. Будучи младше Птахи, он мыслил и говорил как старший. Застывшие на одной точке, пугающие посторонних, слепые глаза, казалось, были ненастоящими, нарисованными умелым мастером на бледном лице. Тонкими выразительными чертами мальчик походил и на отца, и на мать, от них же взял и характер – крепкий, хваткий, но спокойный.
Олеша не сдавался при неудачах, не хныкал при падениях, а если испытывал боль, то плакал как-то совсем неслышно, роняя тихие крупные слёзы и подрагивая нижней губой. Любава уже сейчас знала, что вырастет сын красавцем, но желала ему обрести силу. Она позволяла Ватуте крутить мальчика на руках, ставить ножками на свое колено, чтобы уразумел, как не упасть. Родители, не сговариваясь, перестали излишне опекать малыша, понимали: чтобы выжить, Олеше придётся сотни раз падать и вставать, ощупывать углы и ударяться об них. Отец подавал руку и молча был рядом, ни разу не позволив себе вслух выразить недовольство или приторную жалость. Маленький мальчик знал, что Ватута поможет всегда. Мать же была для Олеши тёплыми уютными объятьями, щедрой лаской, лёгкими поцелуями, утешением и бесконечной нежностью. Двое взрослых людей, не вырастивших до этого ни одного ребёнка, с честью проходили путь родительства, делая всё, чтобы их сын стал сильным и умным человеком. А Всемиле, что наблюдала за этой семьёй, казалось, что её Птаха пуглив и плаксив, что материнская опека лишила мальчика возможности самому изучать мир вокруг.
Детишки спали теперь вместе, иногда в обнимку, и ведунья частенько пела им старинные колыбельные-заговоры, которые отгоняли нечисть и призывали на защиту добрых хранителей лесов и полей. Уже неделю жили наследники Могуты у друзей, и потихоньку отпускала княгиню чёрная пугающая тень прошлого, а о возвращении Всемила и вовсе не думала. Любава несколько раз заводила разговор о муже, но молодая женщина тут же замыкалась, не желая погружаться в тяжкие воспоминания.
В избе пахло травами и сладкими взварами. В подклети, куда Всемила уже не раз спускалась, хранились связки растений, сушеная ягоды, травы и коренья. Но Любава не показывала соседям свои умения, опасалась. Лишь изредка, когда случалось что-то особенно серьезное, приходила на помощь, стараясь не выдавать свою силу. Так было спокойнее и безопаснее для всех.
В этот день Всемила не выдержала, решила развеять собственные страхи:
— Любавушка, сон мне привиделся, будто выросли сыночки наши и едут они на конях по чистому полю, – Всемила, счищала с репы мягкую от долгого хранения шкурку, не заметив внимательного взгляда подруги, которая, затаив дыхание, ждала следующих слов. – А рядом с ними девица, красоты неописуемой скачет. И вижу я – Кати с Меньшей это дочка, веришь ли? И тяжко мне, ведаю, что за ними змей поганый по траве вьётся, и крикнуть хочу, да не могу…