Наталья Юрай – Сердца из разных миров. Вместе (страница 2)

О крутом норове нового жителя деревни соседи узнали сразу после знакомства. Большинство жалели Всемилу, особенно, когда видели её с синяками на худом лице и руках. Были свидетели и у жестоких избиений, но никто не лез ни с осуждениями, ни с помощью. Мужчина в семье закон устанавливает и блюдёт так, как умеет! Да и какой мужик бабу не колотит, у того и хозяйство не богатеет.

Кровь не останавливалась, а натекала большой лужей, холодели кончики пальцев, в ушах шумело, и только мысль о сынишке не давала упасть в тёмное забытьё окончательно. Всемила осознавала, что в этот раз всё куда страшнее, чем бывало. Что будет с сыночком — Птахой, когда она обескровленная замерзнет на полу выстуженной бани? Не вышвырнет ли муж ребёнка в сугроб, как обещал неоднократно? Кому нужен мальчик, в свои неполные три года не умеющий того, что умеют другие, не говорящий, нетвердо стоящий на ногах? Отчаяние и ужас овладевали женщиной всё больше, но сил двигаться не было, очень хотелось спать. Всемила уже не чуяла тела, как вдруг прямо перед ней на дощатый пол бани уселась маленькая серая мышка. Чёрненькие глазки бусинками поблескивали в полумраке, дверь за хозяйкой не закрылась до конца, и тусклый лунный свет пробивался через щель. Откуда-то из глубины затухающего сознания всплыли слова:

Стелися волк травою, лети сокол стрелою,

Приходи ко мне на погляд Арысь-поле...

Губы перестали слушаться, но она досказала до конца старинный заговор. Мышка подбежала ближе, понюхала воздух, а затем испуганно юркнула за большую кадку: приоткрывая мордой тяжёлую дверь, в баню неловко заскочил трёхлапый чёрный пёс, а следом за ним, развязывая засыпанный мелким вьюжным снегом платок, появилась женщина, тут же склонившаяся над умирающей княгиней.

— Голубка моя, не смей и думать, не отпущу, отговорю, отшепчу! Нашли мы тебя, голубка, нашли, а ведь и не чаяли!

Мышка высунулась из-за укрытия. Вошедшая женщина достала из кармана огниво и узелок с трутом, отыскала глазами масляную лампу и принялась высекать искру. Через несколько минут затеплился огонь в печи, и первый чёрный дымок потянулся под потолок. Собака лежала у ног Всемилы и тихо поскуливала, наблюдая за тем, как ведунья доставала из большой сумы горшочки, свёрточки с травами и притирками. А когда на разложенный холст легли железные отполированные лопаточки и крюки, завыла вполголоса.

— А ну! Рано её хоронить! Не смей мне тут смертные песни затягивать! Ишь, развылся… — Любава ругалась больше для того, чтобы унять собственный ужас. Перед ней лежала не красавица Всемила Могутовна, а какая-то очень худая незнакомка с почерневшим от кровоподтёков лицом, в старой залатанной одежде, к тому же только что пережившая выкидыш. Руки ведуньи сновали быстро и умело, но выживет ли несчастная?

Любопытная маленькая мышка никогда не видела такого. Она возбужденно шевелила усиками, забегала то с одной, то с другой стороны, пока, в конце концов, согревшись, не уснула в лапах чёрной собаки. Пёс не тронул непоседливого грызуна. Лишь ткнул носом в серую шкурку, чуть сдвинул культю передней лапы и продолжил внимательно наблюдать за происходящим.

Использовав все свои снадобья, все умения, большего Любава сделать не могла, теперь оставалось только ждать. Светлело небо на востоке, баня остывала — долго дышать дымом было невозможно, и ведунья потушила огонь. Но Всемила, укрытая тёплой шубой и согреваемая лежащей в ногах большой собакой, всё ещё оставалась в забытьи. Нужно было думать, что делать дальше. Как спасать княгиню и малолетнего наследника Пеленицкого престола? Любава, вставшая в дверях и глотавшая морозный воздух с улицы, оглянулась: на бледном лице Всемилы начинал проступать слабый румянец. Отогрелась, стало быть! Ведунья, прикрыв за собой баню, направилась к воротам, за которыми вот уже несколько часов стояла ее кобыла, запряженная в небольшие сани. Хорошо, что в запасе была шуба, которой в поездках укрывала ноги, иначе отогрев Всемилу своей одежей, Любава замёрзла бы сама. Женщина просунула руку под попону – тепло. Кобылка мотнула головой и фыркнула.

— Ну-ну, ласточка моя, не замёрзла же. Потерпи ещё чуточек!

И, заслышав скип снега под торопливыми шагами, облегчённо вздохнула:

— Вот и ты!

Привязавший коня к саням мужчина обнял ведунью за плечи и поцеловал в нос.

— Торопился, как мог, Любавушка! – Ватута поправил шапку. – Как только вести от тебя получил, так в путь и тронулся. Где она?

— В бане. Дитя скинула, — у Любавы дрогнули губы, но она сдержалась. — Ты без подмоги?

— Ещё двое сотоварищей следом едут. Други старые, боевые. Ноне за сохой ходят, цыплят кормят. Эх!..

— Будет тебе, идём скорее! — ведунья на миг уткнулась в мужское плечо и тут же направилась к воротам.

***

— Ой, девка, замудрила ты дела, закрутила. Ну что тебе взамуж-то не шлось? Сидела бы сейчас в белокаменном тереме у князя Светозара, да и бед не знала бы! Весь Муром у твоих ног лежал бы! Горе ты луковое, а не купеческая дочь! — большой горбатый нос с шумом втянул влажный пар, поднимавшийся от горшка с похлебкой. Яга вытянула его из печи, закрыла заслон. — Пусть студится ишшо.

На лавке у стены, вытянув босые ноги и прикрыв глаза, сидел раскрасневшийся обнажённый молодой мужчина. Светлые, потемневшие от влаги курчавые волосы зачесаны были назад, глаза прикрыты, красивые, вразлет брови чуть хмурились. Тело богатыря, налитое изрядной нечеловеческой силой, блестело испариной. Бёдра слегка прикрывал кусок старого, а потому уже мягкого и хорошо впитывающего влагу холста.

— Исподнее надень, эка расселся тут!

Богатырь усмехнулся в пшеничные усы:

— Что, баушка, любоваться надело?

— И посильнее тебя богатырей видывала, касатик. Да и посметливее, — добавила бабка уже вполголоса.

Мужчина встал и с хрустом потянулся. Уж что-что, а баню топить Яга умела! Каждая косточка, словно смазанная маслом, встала на свое место, и все тело теперь было легким, ладным и отдохнувшим.

— Васёна где?

— Да где ей быть-то, жар после тебя пережидала, пока ты храпом ворон распугивал! Сейчас ополоснется, да и ужинать сядем.

Яга открыла сундук и вынула оттуда скатанную скатерть. Подбросила полотно вверх и тяжелая ткань, пузырясь, опустилась на стол. Сначала на ней появилась запотевшая крынка с молоком, затем большой каравай ржаного хлеба. Потом ендова с мочёными яблоками…

Когда Василиса, пригнувшись под притолокой, зашла в избу, стол красовался самыми разными яствами. Статная, высокая голубоглазая красавица сплетала в косу не высохшие длинные пшеничные пряди. Простая льняная рубаха точными штрихами обрисовывала гибкий стан с высокой, дразняще выпирающей вперёд грудью.

Уже одетый в штаны и рубаху молодой богатырь шагнул девице навстречу, но та юркнула из–под его расставленных рук и уселась на лавку.

— Отстань, Вольга!

Брови мужчины снова сошлись на переносице, и он отвернулся от девушки.

— Что касатики, дуетесь? — Яга усмехнулась и, ловко орудуя ухватом, водрузила на стол горшок. Большой деревянный черпак вынес на свет странное варево. Яга окунула в похлебку палец, лизнула его и, чуть помедлив, прошептала: — Вот и ладненько!

***

Маша так сильно плескалась в ванне, что Катя и сама вымокла до нитки. Их с отцом поход в виртуальный зоопарк девочке пришёлся по душе, и она всё ещё находилась в радостном возбуждении.

— Ма, павин! Павин!

— Павлин был красивый? Он тебе понравился?

Голова в мокрых кудряшках согласно закивала. Катя распахнула большое пушистое полотенце с подогревом, и дочка нырнула в него с удовольствием. В дверях ванной комнаты уже стоял Фёдор. Это была его привилегия — доносить Машу до детской после ванны. Дочь с отцом были настолько близки, что Катя даже иногда ревновала. Только вот сегодня какое-то тягостное чувство не давало ей покоя. Бывший курсант Балашова верила своей натренированной интуиции, но сейчас расшифровать её сигналы никак не могла. Совершенно машинально убирала игрушки, открывала сток, отдавала голосовые команды системе, настраивающей клапаны, чтобы вода ушла в очистку, а не в канализацию. Зачем-то дождалась короткого сигнала о том, что началась фильтрация и обеззараживание, и только после этого отправилась переодеть мокрую одежду. Скинула одноразовую футболку и мягкие вискозные штаны. Замерла перед зеркалом. Сзади фигуру подсвечивал лишь ночник, и Кате казалось, что её тело стало красивее, сексуальнее, женственнее, при этом не обросло ни граммом лишнего жира. Вспыхнуло и волевым усилием было погашено острое чувственное воспоминание о шершавых мозолистых ладонях Меньши. Балашова прикрыла глаза. Тяжело иметь мужа, умеющего читать мысли.

ГЛАВА 2. Накануне испытаний

Склонившийся над Всемилой дружинник не произнёс ни слова, лишь сжал шапку в кулаке с такой силой, будто хотел выжать из неё воду. Его княгиня, дочь великого Могуты, разившего когда-то без устали степняков и разбойников, терпела страшные побои, и никто не вступился за молодую мать и её дитя. Никто…

— Всемила! — мужской голос был так громок, что слышно было в бане. — Сучья дочь! Ужо научу тебя уму-разуму!

Дальнейший поток грязных ругательств на секунду прервался громким плачем маленького ребенка. Ватута положил руку на плечо вскинувшейся было Любаве:

— Сам!