Наталья Юрай – Пятый дар Варвары (страница 7)

***

Отогнав от себя тревожащие воспоминания, Варвара Александровна с сожалением смотрела на рассыпанные ягоды. Она не поговорила с князем о Фросе. Бедняжка, всеми уже забытая, лежала в земле за оградой кладбища, и такую несправедливость Варя снести не могла. За окном, зацепившись коготками за перекрестье деревянной рамы, сидела желтогрудая синичка. Она смотрела прямо на Варю. Девушка улыбнулась, кивнула, и птаха спорхнула с места.

Неделю спустя две женских фигурки замерли у застывшего земляного холма за оградой деревенского кладбища. Варя развязала полотняный мешочек и достала простенький нательный оловянный крестик без веревочки, нагнувшись, положила его между мёрзлыми комьями, выпрямилась и принялась молиться. Глаша всё оглядывалась по сторонам, качая головой, но никого не заметила.

— Не дело, не дело, барышня! – ворчал Степаныч, помогая девушкам и закрывая за ними дверь кареты. – Батюшка отпеть должон, а так пустая всё затея. Вот как.

Из-за старого тополя на большак выехали сани, запряженные мохноногим черным жеребцом. Жена старосты – Марфа, самолично правившая норовистым конём, с ненавистью смотрела вслед удаляющейся карете.

ЧАСТЬ II. Дунины посиделки

ГЛАВА 1

— Это уж как барин решит! – миловидная Устя смахнула согнутой ладонью сухой горох в глиняную миску. – Давеча батюшка обещался позволения испросить и опосля княжеской нашу свадебку и отгулять. Семён уж и тройку снарядил —коренного да пристяжных один к одному подобрал — хвастал мне. Матушка глянуть позволила.

— Батюшка, матушка! Сама-то, чай, не терпишь в чужой дом уйти! – чернобровая и черноглазая Дуня, считавшаяся одной из красивейших девиц Студёной, перекинула с плеча на плечо роскошную, цвета воронова крыла косу.

Отец её, Пантелей Еремеич, куплен был покойным хозяином в Малороссии, и южная кровь искусного кузнеца, особо ценимого за умение быстро и добротно подковать любого коня, вылилась в итоге в девятерых детей и звание самого удачливого кулачного бойца в округе. Против него боялись выходить даже молодые соперники, и старый князь Тумановский щедро отсыпал своему Пантелешке от выигранных ставок, немало способствуя росту благосостояния большой семьи. Люди поговаривали, что Пантелей кровей не русских, а басурманских, а не то и вовсе цыганских, уж больно кудреватый и темнолицый. Пел так, что птицы заслушивались, а уж с лошадками шептался, куда там бывалому возчику! Без надобности и в кузню не совались – верили, что нечистый помогает Пантелею делать самую тонкую, самую трудную работу.

Любимая дочь кузнеца – Евдокия Пантелеевна, осталась последним ребёнком, не обзаведшимся пока собственной семьей, и отец не торопился выдавать её замуж, придирчиво разбирая достоинства и недостатки каждого жениха. Да и то сказать, желающих заполучить в жёны статную красавицу было немало. Тумановские редко вмешивались в матримониальные планы своих крепостных, предоставляя людям свободу в делах сердечных, однако засидевшаяся в девках Дуня, сама того не желая, или желая, но тщательно тая брачные замыслы, стала весьма раздражать жителей Студёной, имеющих сходного возраста дочерей. Кое-кто уже подумывал пожалобиться Петру Кириллычу. Вот и сейчас Устя кинула злой взгляд на вьющийся у изящного ушка чёрный локон – Дуня вся была соткана из милых мужскому сердцу прелестей. Полные сочные губы, нежный румянец на чистой гладкой коже, соболиные брови, одним своим легким движением вышибающие дух из впечатлительных ухажёров, – как не завидовать этакому-то богатству? Переняв от отца глубокий красивый голос, кузнецова дочка смело выходила в хоровод и запевала звонко, привлекая в круг праздных зевак. Пела она даже в самую жаркую страду, перевязывая снопы или сгребая сено. Устинья же петь отродясь не умела.

— Отчего же не терплю? – будущая невеста вскинула подбородок. – Я не ты, в женихах как в сору не роюсь! Сёмочка мне по сердцу! Домовитый он, да и на других, – в этом месте Устя выразительно посмотрела на дочь кузнеца, – глаза не пялит.

Две других девушки – Маруся и Василиса, чуя назревающую ссору, замерли и только переводили взгляды с одной подруги на другую. Устя тоже считалась красавицей и отменной работницей, завидной невестой.

— Ишь! Не пялит! А кто мне надысь руки заламывал да к дровнице прижимал? Уж не он ли, соколик твой?

Лицо Усти пошло багровыми пятнами, но она дала себе время остыть, прежде чем нанесла ответный удар:

— Знамо дело, всяк в деревне тебя жмёт, да и куда деваться – замуж не идёшь, так хоть потешиться! С чего мне на Сёмушку обиду держать, коли дружки его того же самого отведали? Мужик он. Опосля свадьбы меня жать будет.

Маруся и Василиса даже с лавки привстали, чтобы не пропустить ни одного движения, ни единого словечка. Однако Дуня громко захохотала, хлопнув Устинью по плечу:

— Ох, подруженька! Каждое лыко в строку! Уморила!

Напряжение разом спало, хоть не ушло окончательно, и девушки продолжили разбирать горох, дожидаясь, когда взрослые дадут им, наконец, спокойно погадать. Святки были в самом разгаре, по домам ходили ряженые, испрашивая у хозяев пирогов и бражки. Считалось, что чем более одаришь просителей, тем больше грехов со своей спины на них скинешь. А меж тем Дуня продолжала:

— Жать бабу-то умеючи надобно, девоньки. Не всяк муж — умелец. Иная и взвоет после свадьбы, что собака цепная, да куда деваться! Тут от мужика умение надобно, это не сопли рукавом отирать.

Не желающая сдаваться Устя, буркнула:

— Уж ты-то ведаешь, небось, как надобно!

— Ведаю! – мечтательно улыбнулась Дуня. – Есть и у меня дружок сердечный. Уж как загребёт в охапку, как поцелует в уста, так и сердечко вон!

— Это какой же дружок? – не сдержалась Василиса, подавшись вперёд.

— А уж такой, Васенька, какой тебе и в снах не являлся! – подружка медленно облизала губы, заворожённые девушки затаили дыхание, ожидая новых подробностей.

Но тут в горницу ввалился изрядно хмельной Пантелей Еремеич, крепко прижимающий к себе худую и выглядящую гораздо старше своих лет бессловесную супругу.

— Что разнюнились, краснощёкие? Воля вам вышла, к своякам идём. Чай Святки — не пост! Токмо баню не запалите с гаданиями, а то за косы оттаскаю! – и кузнец расхохотался над своей шуткой. – За полночь приду, чтобы духу вашего не было! Слыхала, Дунька?!

— Слыхала, батюшка! – улыбнулась девушка пьяному родителю.

Как только хлопнула дверь сеней, горох безжалостно и безо всякого разбору был ссыпан обратно в мешок и закинут за печь.

— Петуха тащить? – возбуждённо спросила Дуня подружек.

— Колечко! – крикнула Василиса.

— Нет уж, неси петушка! – возразила Маруся.

— А давайте-ка по полешкам погадаем, а? Кому какой жених выпадет.

— Так твой-то известен! – фыркнула Вася в лицо Усте. – Чего гадать-то?

— А того, что Дунькиного суженого выгадаем! А, Дуняша? Боязно, что правду выпытаем?

— Вот ещё! Идём во двор, полешки так полешки!

***

Глафира с явным неудовольствием наблюдала, как барышня убирает за ухо с таким трудом завитые букли.

— Это что же вы, Варвара Александровна, вовсе меня не цените? Или ваши хранцузские куаферы лучше моего волосы чешут?

Варя недовольно поморщилась:

— Полно, Глаша! Перестань говорить деревенским языком. Мало книжек читала? С каждым днём ты становишься всё более похожа на дворовую девчонку. Что за нелепость?

— Дворовая и есть, – вдруг потупилась горничная. – Вон у князя прислуги сколько, повенчаетесь и выгоните меня. И локоны спрямили напрочь. Кому я, косорукая, пригожусь?

Поведение Глаши вот уже неделю беспокоило Варвару, но никакие заверения и утешения на горничную не действовали, она уверовала, что, став замужней дамой, хозяйка выгонит верную служанку вон.

— Ну что ты! Я хочу попроще, Глаша. Греческого такого знаешь, с лентами. Или вовсе косу, как ты плести умеешь, от височков. Никто подобного не сделает!

— Скажете тоже, барышня! – горничная немного успокоилась. – А и давайте косу! Святки же, самое веселье! Эх! Вот бы Анастасия Григорьевна куда в гости уехала, ведь не даст погадать, ей бог не даст! – Глаша разбирала прежнюю прическу и, бережно разделив медовые волосы на проборы, принялась плести замысловатую косу.

— А мы дверь запрём! – Варя хитро прищурилась, глядя на Глашино отражение.

— Верно! Вы как хотите? Ярым воском ли зеркалами? Зеркалами? Да что вы, барышня, меня путаете! – горничная резко остановилась. – Вам ли суженого не знать. А мне боязно, вдруг какой немощный выглянет.

— Хм, так я за тебя и посмотрю. Можно так? Мне не страшно ни чуточки.

— Уж и не знаю… Имя мое разве только назовёте…

— Назову, назову, заплетай быстрее!

Через десять минут Варя довольно кивнула.

— Экая ты мастерица, Глашенька! Неси свечку!

Девушки торопились, чтобы успеть до прихода тётушки, которая ведь непременно заглянет, чтобы напомнить об ужине.

Напротив большого зеркала было приставлено к спинке стула второе – ручное, зажжена свеча, и Варя принялась всматриваться в бесконечно множащиеся зеркальные отражения.

— Да не молчите, барышня, спрашивать надобно!

— Суженый Глашин, ряженый, покажись!

— Не частите, Варвара Александровна!

— Суженый… Глашин… ряженый… — медленно принялась выговаривать Варя, раз за разом засматриваясь на колышущийся свечной огонёк.

Вдруг пламя взвилось, испустив струйку тёмного дыма, и в зеркальном коридоре показался мужчина со светлыми, чуть вьющимися волосами, короткой опрятной бородкой и густыми красивой формы усами.