Наталья Юрай – Пятый дар Варвары (страница 4)

— Разузнай, Глашенька!

— На кухне и разузнаю!

— А деревня далеко? Не помню, проезжали мы её или нет…

— Так чуть поодаль речки этой Студёной! Да и зовётся так же. Ветры, говорят, здесь злые веют, даже летом избы выстуживают. А речка-то и летом холодная, даже лошадей не на неё, а на озера купать водят.

— Это ты всё на кухне вызнала?

— А где же ещё, барышня? Прислуги-то мало ходит по домине этой, перекликаются. Вот и собираются на кухне, пока барин в отъезде. Не злой.

— Кто? Дом?

— Барин, Пётр Кириллович.

— Ну, тут я бы с тобой поспорила! – Варя задумчиво расчёсывала волосы старинным деревянным гребнем.

Князь вернулся почти ночью, и Варвара ещё слышала, как к нему позвали тетушку, но, когда Анастасия Григорьевна вернулась в свою комнату, уже крепко спала.

***

Утопленница сидела на краю постели:

— Прибирала я половики выбитые. Утянул в подклеть, одёжу сорвал, платочек, батюшкой дарёный, на руки повязал. Снасильничал. Больно… А как стала кричать, что донесу про него, придушил. На плечо и до проруби. Страшно в воде… Темно… Холодно… Платочек-то в кармане у него. Приметный платочек-то, с ярманки…

Перед глазами всё стояло печальное лицо погибшей. Глубоко вздохнув, Варя села на кровати, подтянула к груди и обняла колени. Никогда ещё мёртвые так настойчиво не донимали её. Слизнув капельки пота над верхней губой, девушка встала и на цыпочках добежала до окна. Нельзя, чтобы жертву насильника похоронили как собаку. Несправедливо это!

Зимний день только-только начинался. Утреннее солнце просвечивало насквозь загадочные морозные узоры на окне. Варя быстро оделась и, когда Глаша тихонько, чтобы не разбудить хозяйку, вошла в комнату, была уже готова. Горничная аккуратно разложила на стуле выглаженное платье. Не сдержавшись, Варвара ухнула по-совиному.

— Да что вы, Варвара Александровна, как дитятя, ей богу! – Глафира была воробьём стреляным, и давно смекнула, что к чему, даже не вздрогнула. – Какую затею задумали?

— Нам нужно в деревню!

— Как скажете, барышня, но не поедем.

— Это почему ещё?

Глаша подошла очень близко и почти прошептала, словно их подслушивали:

— Утопленницу домой принесли, так местные мужики перепились, да и порешили девку чертям в Студёную вернуть!

— Зачем? – округлила Варя глаза.

— Мол, придут всё одно за нею, бесы-то! Придут и добрых людей заодно с собой в Студёную утянут. А деревенский люд дикий, вой подняли, что чёртову невесту обратно в прорубь надоть. Вот Петр Кириллович и поехал порядок наводить, – голос Глаши стал ещё тише. – Порол, говорят, собственноручно зачинщиков.

— Порол?

— Угу.

— Что же у них, церкви нет, батюшка-то где был? Ему полагается народ в таких делах увещевать!

— Кто ж знает.

— Значит, похоронят девушку сегодня, как и было условлено, да?

— Барышня! Нельзя в деревню! Вдруг опять всколыхнётся народ-то!?

— Ты же сама говорила, что князь зачинщиков выпорол, стало быть, сегодня они точно ходить не смогут. Ну?

— Ай, что вы со мною делаете, барышня! – взмахнула Глафира руками и выбежала из комнаты.

До деревни они добрались довольно быстро, дольше Степаныч запрягал. По приметам, выведенным Глашей у других служанок, нашли и крепкую избу, в которой жила до своей смерти утопленница. Варя собралась с духом и постучала. Заплаканная женщина отворила дверь и непонимающе кивнула головой, обречённо соглашаясь с чем-то.

— Здравствуйте. Я гостья князя Петра Кирилловича, Варавара Шупинская. Мы… Я… Мы видели вашу дочь вчера. Такое горе… Вот! – Варя протянула два серебряных рубля – последние личные деньги, на которые крестьянская семья могла бы безбедно жить несколько месяцев. – Примите от меня Христа ради!

Не веря своим глазам, женщина попятилась назад, охнула, прикрыла кончиком платка рот. Варя без приглашения прошла внутрь, а Глаша осталась стоять на пороге. На столе посреди избы лежало тело, накрытое небелёным полотном.

— Дочка ваша?

Женщина опять кивнула.

— Одна вот. У сестры детки-то. Страшно им. Отослала надысь. Натерпелись, наплакались. Голубку мою… – женщина всхлипнула. – Крестика при ней не было, обронила, видать. Вот и взъелись люди, что черти её к себе сосватали. Да разве ж Фросенька моя когда посмела бы? Да нет, начали припоминать, что купалась она в жару в Студёной. Говорила я ей, а она смеялась… – натруженные руки закрыли сморщившееся лицо. – Бесы воду в речке баламутят, не дают прогреться водице. Кто в ней ополоснётся, того в полон заберут.

Рядом с говорящей возникла фигурка в белой рубашке. Утопленница с тоской и нежностью смотрела на плачущую мать. Варя заставила себя говорить спокойно:

— А муж ваш где?

— Известно – пьяный спит.

— Можно сесть?

Хозяйка засуетилась, смахнула передником невидимую пыль с лавки, отошла с поклоном.

— Вы не искали её? Домой ведь не пришла. Вы сядьте, в ногах правды нет. Садитесь же!

Сев на краешек лавки, несчастная мать принялась тихонько раскачиваться вперёд-назад:

— Так у старосты поставлена в дому убираться. Сам Савелий Игнатич с женой и работниками третьего дня уехали, сына оставили. Так прибрать и состряпать чего Ефросиньюшка и ходила. Скотина присмотру требует, да и Матвей Савелич, правду сказать, винцом не брезгует, кажный день пьяный тащится. Боялися, как бы дом не запалил!

— Отчего же она в прорубь решилась, да ещё ночью? – спросила Варя, но сзади кашлянула Глафира: вопрос был неуместный.

— Я вот думаю, – девушка решила зайти с другой стороны, – а зачем она разделась?

Утопленница сделала шаг от матери по направлению к Варе.

— Нашли вещи-то? Крестик?

В глазах крестьянки появился проблеск некого озарения, не сформированного пока в мысль.

— И вот этот, сын старосты, он ведь в доме был. Кто знает…

— Он-то пьяный всю ночь с дружками гулял, люди видели.

— Вот как? – Варвара поднялась. Утопленница подошла почти вплотную. – Но ведь мог и прийти. Проверить.

Глафира закашляла слишком натужно, чтобы это можно было принять за простуду.

— И мог, барышня! Да разве такой человек станет девицу губить? Зачем ему?

— Пойдём мы, пора! – сделав большие глаза горничной, Варя задержалась на пороге и произнесла напоследок: – Где же одежда-то? Поискали бы. Деткам пригодится.

Уже на улице девушки с облегчением выдохнули.

— Ох, барышня! Утопленница явилась? Видели? Вона... – Глаша покусывала кончик платка. — А ну как тётушка прознает?

— Утопленница явилась, тётушка не прознает, если ты болтать не станешь! Нельзя невинную душу чернить, Глаша. Не по-людски это!

— И то верно!

ГЛАВА 3

У конюшни вертелись белые собаки. Варя уже видела такую однажды – один из друзей отца привозил щенка самоедской лайки из поездки по северным землям. Пёс прожил всего несколько месяцев, и шуба у него была поскуднее и пожелтее. Зевс и Афина одеты были роскошно, да и со здоровьем у них, судя по всему, было хорошо. Отец рассказывал, что самоеды своих собак запрягают в упряжки. Варя видела ездовых собак, но все они были тёмной окраски и крупнее. Она без боязни потрепала мягкие уши и рассмеялась – животные, как и их хозяин, умели очаровательно улыбаться.

Степаныч нарочито громко ворчал, распрягая лошадей, – ему не нравилось, что девушки ездили в деревню одни. Пугающие слухи о вчерашних беспорядках распространились быстро. Глаша пошла добывать для хозяйки еду, а Варвара задержалась. Её отчего-то всегда волновал этот плебейский, по мнению утончённых особ, резкий и чуть сладковатый запах конюшни. В добротных денниках стояли несколько холёных лошадей, на фоне которых гнедая пара Шупинских выглядела весьма скромно.

— Не замечал в юных барышнях подобного интереса к лошадям. Ни свет, ни заря, а вы уже здесь? Куда ездили? – Петр Кириллович перегородил дорогу девушке.

— Окрестности осматривала, – Варю начинал раздражать будущий муж.