Наталья Юрай – Под тенью твоего крыла. Возвращение (страница 7)
— Это Антон. – объяснила я, и волкодавиха улеглась, словно мои слова успокоили её тревогу.
— Алло?
— Настя, как всё прошло?
— Нормально.
— Как ты себя чувствуешь?
— Нормально!
— Можно я приеду?
— Нет!
— Хорошо, буду через полчаса.
Настоящий упырь! Он вырастет в отличного руководителя с такой-то волей к победе. Я вытащила ноги из-под собаки и с затянула их в спасительную скорлупу кресла. Ларка поворчала, но места отдыха не сменила. Что там впереди, никто не знает, но душа моя, истерзанная пережитым, сейчас была относительно спокойна. Из кухни начинало тянуть сигаретным дымом. Раньше мне было бы всё равно, но сейчас запахи воспринимались острее, и пришлось напомнить подруге о новых реалиях:
— Ларис, кончай дымить! Я, если ты не заметила, вроде как беременна!
Волкодавиха подтверждающе заворчала.
— А тебе, блоховозка, никто права голоса не давал! – возмущённая Лариска прошла в ванную помыть руки и вернулась гораздо более спокойной. – Окошко открыла и вытяжку включила.
— Ты тоже считаешь, что я поступаю глупо?
— Настён, врать не буду – да. На мой взгляд, глупо! Сейчас и здорового ребёнка поднять непросто, а больного?
— Думаешь, не справлюсь?
Лариска покачала головой.
— Да разве в этом дело? Видела я матерей детей-инвалидов, знаю, каково им приходится. Жертвенность в нас, российских бабах, на генетическом уровне заложена. Страшно, когда видишь, безнадежность в глазах, а иногда даже ненависть к себе, к ребёнку, к несложившейся жизни, – моя умная подруга закусила губу, прежде чем задать главный вопрос. – Сильно его любила?
— Я жила им, Лар, дышала. Растворялась. Это даже не любовь, не секс, а такая оглушающая близость, что теперь кажется, что у меня отрезали половину сердца, а вторая постоянно кровоточит.
— Ты ведь так и не рассказала ничего о своей загадочной командировке. Почему вы не смогли быть вместе? В наши дни хоть за папуаса выходи замуж. Блин! Он женат что ли? Да?
— Да!
Правду сказала, не соврала. Женат на мне, наполнен моей кровью.
— Не любил?
— Любил, очень.
Потеснив собаку коленом, Лариска уселась на пол перед креслом.
— И?
— Просто мы не можем быть вместе по объективным причинам. Непреодолимые препятствия. И я виновата перед ним. Ну, он так думает, по крайней мере.
Звонок в дверь прервал чуть было не начавшийся монолог подруги, зарычала волкодавиха, с ленцой поднимаясь на ноги и следуя за мной по пятам.
— Спасибо! – я рассматривала белоснежный торт в прозрачной коробке. – Вишню я люблю. По какому поводу?
— Для поднятия настроения.
— Между прочим, – Лариса сложила руки на груди и привалилась плечом к косяку в позе ворчливой жены, – беременным не нужно столько калорий!
— Между прочим, – парировал Антон, – курить в квартире будущей матери недопустимо! Торт йогуртовый, а внутри бананы и яблоки. Поставь лучше чайник! – белоснежные кроссовки аккуратно встали под вешалкой, сложенный вчетверо шарф лёг на комод.
Подруга, заметившая педантичное стремление Ковалевского к порядку, заметно оживилась. Думаю, ей понравилось и то, с какой заботой Антон Романович принялся хлопотать вокруг меня. В её голове пазлы почти сложились, я видела это по хитрому прищуру. Была лишь одна досадная помеха – мальчик, которого никто не хотел, кроме меня.
Но, когда принимаешь решение, уже не нервничаешь. Я мило болтала, смеялась, с каким-то извращённым удовольствием принимая ухаживания Антона. Потом Ковалевский выгулял собаку, отвёз подругу и вернулся.
— Знаешь, сильно похолодало, – бормотал он, притягивая меня к себе за шею. – Настоящая зима.
Поцелуй не был противным. Умелые губы бывалого любовника теребили мой рот в попытке добиться ответной страсти, но
— Супруга и при жизни была холодна, а уж после смерти и подавно! – процитировала я фразу из известного пошлого английского анекдота.
— Что? – глухо спросил Ковалевский, пытающийся выровнять дыхание.
Никто. Никто не мог больше зажечь огонь в моей крови, но проверить стоило.
— Ничего. Ты хочешь со мной переспать? Да ладно, не тушуйся. Мы же взрослые люди, в конце концов. Говори как есть.
— Настя! – Антон громко сглотнул. – Да, хочу!
— Тогда жду тебя в постели, шагай в душ!
— В смысле?
— В прямом, Ковалевский! Это, может быть, последний мой секс в неудавшейся личной жизни. Постарайся ничего не испортить! И да, секс врач мне разрешила
Спустя полтора часа я уснула, даже не пытаясь разобраться в случившемся. Теперь мне многое стало понятно, но разговор с Ковалевским оказался слишком серьёзным, чтобы тратить на его анализ и обдумывание священное и неумолимо сокращающееся время сна. Сейчас мой начальник мчался к себе домой, а я посплю. Мне нужно поспать...
Ларка, решившая, что теперь будет спать исключительно у хозяйской кровати, вытянула шею и смотрела с недоумением: всё еще стряхивая остатки пленительного морока, я сидела и смотрела сквозь собаку. Женщина-психолог, который по взаимозачёту с клиникой читала нам как-то давно лекции, говорила, что в трудные времена нужно придерживаться тактики мелких шагов и деталей. И я зацепилась за деталь – слегка потрёпанную кисточку на ошейнике волкодавихи. Подумать только, раньше было смешно от приверженности островного народа этому забавному украшательству, а сейчас алые шёлковые нити якорем держали меня на поверхности, не давая утонуть.
— Сейчас пойдём, девочка. Сейчас-сейчас! Ошейник тебе маловат стал. Нужно новый купить!
Ненавижу надевать тёплый комбинезон, в который приходится втискиваться, чтобы выйти в морозное утро. Ненавижу старую вязаную шапку на флисе, перчатки, лестницу, подъездную дверь и всю эту зимнюю сумеречную серость, стеной высящуюся между мною и миром, в котором ходит, дышит, смотрит на окружающих удивительными глазами любимый мужчина. Ларка носилась по сугробам, всё время держа хозяйку в поле зрения, а мне так хотелось кричать во всю мощь лёгких, чтобы пробить время и пространство. Сжала кулаки и попыталась: связки издали лёгкий хрип.
— Вроде выходной, а тут страсти такие. Жизнь допекла? – белый бультерьер Жора уже здоровался с Ларкой, а Елена по-матерински приобняла меня за плечи.
— Заметно?
— За версту. Что стряслось? Что-то с малышами? – спросила соратница по собаковладению, и я, нагнувшись, уткнулась в её плечо.
— Если бы ты знала, Лена, как мне тошно! У одного из детей патология, все вокруг требуют, чтобы я его убила, а я не могу, понимаешь?! Он ведь живой! Мой! Он от Матео! От любимого!
— Поплачь, поплачь, моя хорошая! Поплачь! – терпеливо гладила меня по спине Елена. – Я не тороплюсь никуда. Поплачь.
Через какое-то время подскочила и поднялась на задние лапы волкодавиха, пытающаяся втиснуть морду между телами и выяснить, что с хозяйкой. Она скулила и больно била хвостом по ногам. На удивление быстро высохли слёзы, и отступила боль, терзавшая последние полчаса.
— Ну ты и лошадь, Ларка! – я утерла нос и потрепала собаку за ухо. – Прости, Лен, сама не знаю, как так
— Хоть ты и не спрашивала, вот что тебе скажу: любить идеальных – легко, да и не любовь это – самолюбование, вот мол, какого я люблю, посмотрите-ка, видали? А вот любить того, кто в общие мерки не укладывается, – это осознанный выбор, и потому только на вере держится, а не на жалости к себе и ожидания похвалы, типа: какая молодец, тянет больного ребёнка.
— А во что верить? В бога пока не могу, не созрела ещё. В родных, как оказалось, тоже.
— В то, что всякая жизнь имеет право быть прожитой. Я, конечно, не врач, не психолог, не судья. Овощ родится – будешь ли любить? Честно ответь не мне – себе, а уж если решила, то верь в эту нарождающуюся жизнь! До конца верь, вопреки – верь! Ох, что-то я разболталась!
— Спасибо, Лен! Ты лучше психолога!
— Давай, мамаша, не раскисай! На тебе теперь три живых души – маленький отряд Михайловых!
Отряд. Мне понравилось определение. Да, именно так. Крепость, общность, которую никому не получиться разбить, и пусть замок осаждён, мы выстоим!
В понедельник в офисе царила суматоха, предшествующая дедлайну, и моего десятиминутного отсутствия – заскочила за пирожком в буфет – никто не заметил. Команда зависла над большим столом, горячо споря о типографике и стилевом единстве. Я любила такие творческие споры, пусть и разбавленные едкой критикой и ответным жалящим сарказмом.
— Так, из-за чего сегодня сыр-бор?