Наталья Ванская – Северный узел. Семейные хроники (страница 2)
— Вы кого-нибудь заметили? — продолжил он, не поднимая глаз.
— Никого. Я думаю и думаю — не могу понять. Это угроза? Какие бумаги?
Попов положил записку на стол, сел, сцепив пальцы.
— Если бы хотели напугать — написали бы больше, — констатировал он спокойно. — Стало быть, не пугают.
— Может, связано со службой? — спросил отец.
— Может, — кивнул Прокопий Савельевич. — А может, и нет. Тут важно и что написано, и когда.
Отец прошёлся по кабинету.
— Но требований-то нет.
— Пока нет, — отозвался Попов. — Обычно так и начинают.
Он ещё раз посмотрел на лист — не в текст, а в угол. Пятно там казалось чужим. Попов провёл по нему ногтем. Чуть задержал палец, будто прислушиваясь, потом едва заметно понюхал.
— Смола, — отметил он тихо.
В этот момент хлопнула дверь.
— Что случилось? — резко спросил отец, выходя в коридор.
— Ничего… — испуганно ответила горничная. — Александра вышла.
— Куда?!
Он выскочил в подъезд — пусто.
— Папа, — постарались успокоить его девочки. — Она за нотами, к Соловьёвым. Это рядом.
Попов вышел следом, остановился в дверях, оглядел коридор и тихо произнес:
— Не люблю я такие вечера, Алексей Михайлович.
***
В теплой шубке, меховой шапочке с лентами, с выбившимся каштановым локоном Александра чувствовала себя взрослой и смелой.
Скоро двадцать — возраст, когда сердце не терпит полуправды и просит ясности любой ценой. Она всё чаще ловила себя на том, что не принимает объяснений сразу: прислушивается, сопоставляет, замечает лишнее и недосказанное. Это было не беспокойство — скорее привычка думать самостоятельно и желание действовать самой.
Вот и «за нотами» оказалось удобным предлогом. На деле Александра шла к Софье Николаевне Соловьёвой — маминой приятельнице, попечительнице гимназии: её там знали, в канцелярию она входила без лишних расспросов.
Александру не отпускало: в записке важно не только написанное, но и бумага — откуда она, у кого ещё могла быть такая же. Расспросить она решила тихо, будто, между прочим.
Под мягким светом фонарей захотелось поговорить откровенно.
— Мама, я часто себя не понимаю…
Она подняла глаза к небу — так было легче продолжать разговор.
— Мне хорошо быть спокойной. Но иногда всё внутри кружится…Как сейчас. И еще хочется уехать. Здесь уютно. А там — ветер, события, стихи…
В памяти всплыла какая-то строка о метели, фонарях и пустынной улице. Александра усмехнулась и отряхнула муфту.
И тут заметила: на афишной тумбе за углом висел новый плакат — плохо приклеенный, почти сорванный.
«Прочитаю — и сразу к Соловьевым», — решила она.
Небо вдруг обрушилось.
Кто-то рванул её назад, накинув ремень на шею. Воздуха не хватало. В ухо прошептали:
— …материн… документ…
Звуки смешались: лай собаки, ровное скольжение полозьев — всё стало близко, слишком близко. Потом — тьма.
Очнулась она от холода. Кто-то протирал ей лицо снегом.
— Вы меня слышите?
Она попыталась кивнуть.
— Я… шла… — губы едва слушались. — Он сказал… про мать… документ…
— Что? — голос был спокойный, но настороженный. — Кто сказал?
Она попыталась повторить, но слова рассыпались.
— Вы, кажется, поскользнулись, — заговорил он после паузы. — Сильно ударились.
Он помог ей подняться.
— Георгий Громов, — представился молодой человек.
— Александра…
Он чуть отступил, давая ей перевести дух.
— Позвольте, я вас провожу.
Она кивнула.
Они дошли до её дома молча. Она кутала руки в муфту, и только у двери заметила, как трудно разжать пальцы.
В коридоре было людно. Александра пригласила Георгия войти, но, заметив гостя, он смутился, слегка поклонился и отступил.
— Я подожду, Прокопий Савельевич. — проговорил он негромко.
Попов стал одеваться, а горничная суетливо раздевать Александру.
Няня хлопотала рядом, помогая снять шубку, развязывая ленты на шапке.
Когда сняли муфту, Александра вдруг поморщилась. Пальцы не сразу разжались — словно забыли, что можно иначе.
— Да что ж это… — удивилась Ангелина и наклонилась ближе.
На ладони лежал крошечный лоскуток ткани — тёмное сукно с изнанки, а к нему тянулась короткая, грубая штопка, оборванная наспех.
— Это что? — тихо спросила младшая.
Александра посмотрела и медленно покачала головой. Не ответив, она прошла с отцом в кабинет. Лоскуток осторожно расправили и положили на узкий столик под зеркалом.
О нём тут же забыли — слишком много было другого: вопросов, суеты, тревоги. Надо было согреть воду, приготовить чай для Сашеньки.
Возвращаясь, Александра будто случайно накрыла находку ладонью и сунула в карман. Ей вдруг стало важно, чтобы эту мелочь никто не трогал — пока она сама не поймёт, что это.
***
Попов первым вышел в подъезд. Остановился, прислушался — наверху хлопнула дверь, где-то звякнули ведра. Дом жил, но неровно, как после испуга.
Он спустился на ступеньку ниже, взглянул на Громова, командированного из Петербурга по сыскным делам, и в двух словах рассказал о записке:
— Что скажете?
— Не похоже на случайность, — сказал он. — И на угрозу вслепую.