Наталья Ванская – Северный узел. Семейные хроники (страница 1)
Наталья Ванская
Северный узел. Семейные хроники
Глава 1
В коридоре было шумно и весело. Девочки вернулись с прогулки — румяные, раскрасневшиеся от мороза и смеха. Няня, раздевая младшую, еле сдерживалась, чтобы не расцеловать её пухлые щёки. Любимец и хулиган, фокс-терьер Дик, рвался в гостиную, но отец удерживал его за ошейник. Пёс отчаянно вилял коротким хвостом и поскуливал - ему хотелось быть сразу везде.
Старшие толкались, стряхивая снег с рукавов и перебивая друг друга:
— Всё-таки он мастерски катается!
— На беговых, лезвия длинные!
— Мы тоже так научимся!
— А как он развернулся — прямо летел!
Одна из девочек махнула рукой и задела настенный календарь. Он качнулся, листок почти оторвался - 20 января 1915 года. Дик вздрогнул, залаял неожиданно резко. Старшие расхохотались.
— Раздевайтесь быстрее, — сказал отец, стараясь быть строгим. — Заждался я вас. Пойдёмте полдничать.
Гостиная сразу наполнилась движением и звуками. Младшая забралась на банкетку у пианино — неровно, на пробу, зазвучала гамма. Средняя устроилась на кожаном диване, поджала ноги и раскрыла альбом — карандаш уже скользил по бумаге, прорисовывая «Зимний сад» — так в семье называли цветочный уголок с пальмами и фикусами в больших кадках; на этажерке у стены теснились герань и бальзамины.
Старшая подошла к отцовскому креслу и взяла со столика свежий номер «Северного времени».
Горничная внесла поднос, и комнату наполнили запахи горячего чая, земляничного варенья и свежих шанежек.
За столом притихли: отец не любил разговоров во время еды. Алексей Михайлович молча придвинул к себе стакан, положил ложечку на блюдце — ровно, как привык, — и только после этого поднял глаза. Высокий лоб, аккуратная эспаньолка, спокойный усталый взгляд. Он смотрел не на дочерей, а на портрет женщины напротив.
— Посмотри, какие у нас барышни выросли, - мысленно говорил он. - Синеглазые, румяные…
Женщина на портрете мягко улыбалась.
Иногда ему казалось, что это вовсе не жена, а кто-то иной — назначенный хранителем его дома. Но это была Анна. Его Анна. Умершая от нелепого несчастного случая всего месяц назад.
Он невольно погрузился в воспоминания.
Когда-то этот город после столицы показался ему тихим и надёжным. Молодого инженера-путейца здесь приняли не сразу, но дело он знал крепко, а такие вещи в провинции замечают быстрее громких слов.
Здесь он встретил Анну.
Она преподавала математику в гимназии, говорила спокойно и точно, а слушала так внимательно, будто разговор действительно имел значение. Всё остальное произошло как-то само собой: свадьба, дочери, дом, где всегда были книги, тетради, детские спектакли и споры о воспитании.
Анна настояла, чтобы у всех дочерей имена начинались на «А».
— Азъ — буква нашей семьи, — говорила она с улыбкой. — Будем помнить это — и всё будет хорошо.
Семью считали обеспеченной по местным меркам. Алексей служил надёжно и без лишнего шума, а прочность дому придавал старый «Узел» — канатно-льняная фабрика тестя, ещё с артельных времён.
После смерти хозяина делом управляла Августина Георгиевна Узлова — женщина тяжёлая характером, но крепкая в деле. В этом году Анна стала помогать матери, и разговоров о фабрике в доме сделалось больше прежнего.
Девочки бабушку обожали, хотя Алексей её немного побаивался.
Теперь Анны не стало. Каждая из дочерей переживала это по-своему.
Старшей Александре было девятнадцать. Она держалась прямо, говорила мало и по делу; волосы убирала туго, без завитков. Она с удовольствием давала частные уроки гимназисткам, но всё чаще говорила о дороге и отъезде. Не из нетерпения — из внутренней потребности узнать жизнь. Этим она была удивительно похожа на мать.
Ангелине было пятнадцать — ровесница нового века. Лицо тоньше, чем у старшей; взгляд всегда как будто чуть внутрь. В ученье шла ровно — в дневнике всё аккуратно, придраться не к чему. Но едва выпадала свободная минута, тянулась к карандашу: рисовала на полях, на промокашке, на обороте старых листков — и часами сидела тихо, не поднимая головы.
Агнии было шесть. Большие глаза, мягкие детские кудряшки у висков. Она тянулась к няне — особенно по утрам, в полусне. Иногда, не проснувшись до конца, могла назвать её мамой и тут же смущённо замолчать.
В доме это замечали — но не обсуждали.
Младшая первой не выдержала затянувшейся тишины:
— А когда следующая репетиция?
Она ждала домашнюю постановку больше всего на свете: это была её первая настоящая роль.
— В следующую пятницу, - начала отвечать старшая, но её слова оборвал крик.
— Батюшки!.. - вскрикнула горничная.
Все бросились на кухню. У окна стояла горничная - губы дрожали. Она мяла пальцами край кружевной гардинки, почти прячась за неё.
- Я только форточку хотела приоткрыть, проветрить… А тут — мимо. Камень. Большой.
— Камень, - удивился отец. — Завёрнут в бумагу.
Он поднял его, выглянул в окно. Улица была пуста. Солнце уже клонилось, и по искрящемуся снегу тянулись длинные тени домов и фонарей. Он машинально взглянул на колокольню и купола Софийского собора.
Развернул записку: «Верни бумаги».
Лицо его на миг исказилось. Он велел девочкам идти в детскую и закрыл за ними дверь. Потом взялся за телефон: прошу соединить...
Девочки перешёптывались, невольно придвинувшись друг к другу.
— Думаю это по работе папеньки, — пояснила Александра. — Но он никогда не брал бумаги домой. Сейчас Попову звонит.
— Теперь дядя Прокопий всё узнает, — сказала младшая с облегчением.
— Он же сыщик главный, — подтвердила Ангелина. — Так значит, всё будет хорошо. И добавила через минуту:
— Бумага-то простая. Как из лавки на углу. Интересно, чем она пахнет.
— А давайте пустим Дика по следу! — предложила Агния.
Фокс-терьер насторожил уши и энергично вильнул хвостом.
— Глупый розыгрыш, - сказала Александра. — Лучше почитаем вслух.
Но эта записка не давала ей покоя: если речь о бумагах - дело серьёзное. Александра отметила про себя: впредь быть наблюдательной, ни одна подробность не должна ускользнуть.
***
К вечеру пришёл Прокопий Савельевич Попов — старый приятель отца, по розыскной части при полицейском управлении. Его уважали.
Дик, почуяв гостя, вытянулся и потянулся к нему носом. Попов не отстранился: дал обнюхать перчатку.
— Узнал, — заметил он, чуть улыбнувшись.
Агния тут же шепнула, очень серьёзно:
— Он всех сыщиков узнаёт.
Ангелина не удержалась и тихо фыркнула; отец бросил на них строгий взгляд — и всё же уголок рта у него дрогнул.
Дородный, основательный, с ухоженными усами, Попов снял шинель, аккуратно сам повесил её на вешалку. Перчатки и шапку сложил рядом, точно в присутственном месте: привычка одинокого человека. И только потом прошёл в кабинет. Девочкам туда было запрещено.
Из-за двери доносились глухие голоса. Говорил в основном отец.
— Вот, бросили сегодня, — пояснил он. — В окно.
Попов не ответил сразу. Взял записку, развернул, поднёс ближе к свету. Провёл пальцем по краю бумаги, задержался на пятне.
— Бумага простая, — сказал он наконец. — Не с почты. И не из канцелярии.