Наталья Царёва – Орхидеи для кукловода (страница 3)

Не имеющую ни родственников, ни состояния – только небольшую сумму, положенную на расходы во время обучения. Деньги, доставшиеся от родителей, в основном шли на плату за школу, небольшая часть выдавалась мне на руки. Тратила я их на сласти, недорогие книги на серой бумаге да наряды – два, три платья в год. Всем учащимся выдавали форменную одежду для занятий в классных комнатах, серые пальто на подкладке для улицы и тупоносые башмаки, различающиеся лишь размером. Они были некрасивы, но долговечны; когда нога вырастала, их передавали ученицам младших классов.

Непонятная пытка длилась долго, порой мне казалось, проходил час, а то и больше, прежде чем все заканчивалось. Тогда я думала, что для своего возраста муж, вероятно, в прекрасной форме. Несмотря на лишний вес, он не пренебрегал физическими упражнениями, любил верховую езду, когда была возможность, всегда предпочитал пройтись пешком, а не ехать в автомобиле.

Под конец я обычно уже не понимала, кто я и как меня зовут. Не осознавала, что происходит, не могла опознать свои чувства… Любила ли я мужа? Или он просто замучивал меня до такой степени, что природа брала свое, и вызванная его действиями похоть заставляла забыть о первоначальном неприятии?

А бывали ночи, когда ничего не случалось. Отворялась дверь, муж ложился в постель, целовал меня в губы, шею и грудь, но дальше дело не шло. Я хотела продолжения, но ничего не происходило. Я чувствовала, что Григорий злится, но не знала, что с этим делать. В таких случаях муж обычно оставлял меня, уходя в свою спальню, а на следующий день не желал со мной говорить, и лучше было не просить о подарках.

Я мучилась от чувства вины, вопросительно смотрела ему в глаза за завтраком, но он избегал моего взгляда и был особенно строг со слугами. Понадобилось немного времени, чтобы я усвоила, что будет лучше побыстрее покончить с трапезой и сбежать в библиотеку или в сад – в зависимости от времени года. У нас было не принято сидеть днем в своей комнате, да по правде, мне вовсе и не хотелось лишний раз погружаться в это шелково-розовое безумие.

Спальня напоминала о похожих на контрастный душ ночных свиданиях – горячо-холодно, горячо-холодно, – непонимании, одиночестве и бессоннице, а также о моей предшественнице. Я не могла забыть о том, что здесь, в этих стенах, долгие годы жила другая женщина, та, которая знала Григория молодым, та, что родила ему детей. И точно так же по ночам открывалась дверь, и проседал матрас под тяжестью мужского тела, и, кажется, сам воздух пьянел от страсти.

Я не могла отделаться от ощущения, что занимаю чужое место.

Первая жена смотрела с портрета в гостиной – надменно, высокомерно, как будто даже презрительно. Мне она казалась похожей на злую королеву из сказки, ну ту, что обычно подсовывает намазанное ядом веретено, отправляет в лес за подснежниками посреди зимы и так далее. Статная брюнетка с темными, почти черными глазами, при жизни она наверняка привлекала взгляды. Разумеется, Григорий и не женился бы на некрасивой женщине, он окружал себя только тем, что радует взор. В его доме не было поломанных, ветхих, пыльных вещей, все содержалось в образцовом порядке. Он был рачительным и внимательным хозяином, не упускавшим никаких деталей. Точно так же он относился и к женщинам – рационально и практично. Во всяком случае такой вывод я сделала из опыта общения с ним. Не думаю, что с другими он вел себя иначе, чем со мной…

Моя старшая падчерица, Алиса, удалась в мать – те же темные, почти смоляные волосы, надменный, снисходительный взгляд – такой, будто все присутствующие не стоят и ее ногтя. Не знаю, что сделало ее такой, наследственность и воспитание, впрочем, может быть, сыграло роль и то, и то. Знаю только, что в Эдвардианской школе подобных девочек не любили – и улыбаясь в глаза, за спиной не упускали случая сделать какую-нибудь гадость. Их боялись, их окружал плотный хоровод припевал, но стоило только «королеве» сделать промах, не угодить учительнице, оплошать на балу, стройный круг поклонниц тут же редел, вчерашние подруги превращались в насмешливых врагов, и только некоторые, самые робкие и преданные, сохраняли верность своей госпоже.

Младшая падчерица, Александра, была другой. Пожалуй, она была единственной, кто испытывал ко мне хоть какую-то симпатию. Более мягкая и доброжелательная от природы, она не находила нужды самоутверждаться за счет окружающих. Подругами мы не были, но и явной вражды она ко мне, кажется, не питала. В ее отношении ко мне чувствовалась скрытая жалость… Но наше положение в доме не допускало близости. У падчерицы, как ни странно, было гораздо больше свободы, она выезжала одна или с сестрой, могла преспокойно остаться на уикенд у подруги в загородном доме. Да что говорить, для начала у нее эти подруги были – богатство, которым я не могла похвастаться. Я же выходила в свет почти исключительно в сопровождении супруга, да и знакомых в городе у меня практически не было. Где бы я могла ими обзавестись? Вопрос риторический…

Внешне Александра была не столь яркой, как сестра. Но и ее, стройную, грациозную шатенку с прелестными ямочками на щеках и располагающей улыбкой, даже самый придирчивый критик назвал бы миловидной. Ее манера держаться была проще и скромнее, чем у старшей сестры, что располагало окружающих. Думаю, и злопыхателей по той же причине у Александры было меньше. И если по числу поклонников Александра все же проигрывала Алисе, то представительницы слабого пола, конечно, относились к ней с большей симпатией.

Единственный сын Григория и его средний ребенок, Эмиль, как будто впитал черты обеих сестер. Внешне он больше походил на Алису, но ему не хватало ее уверенности и апломба. Пожалуй, его даже можно было назвать стеснительным и не умеющим держать себя молодым человеком. Впрочем, возможно, в этом было повинно воспитание: выросший в тени властного отца, небесталанный, но не столь нахрапистый и пробивной юноша не имел возможности как следует проявить себя. Мне всегда казалось, что он как-то разочаровывает Григория, что тот ждал от него большего, чем оказалось на деле… Но об этом я предпочитала благоразумно помалкивать, храня свои соображения при себе. Вовсе не все, о чем я догадывалась, стоило облекать в слова. Я хорошо знала, что муж не любит обсуждать со мной своих детей да и вообще говорить о чем-то серьезном. Все-таки он во многом относился ко мне как к ребенку, пусть и делил со мной ложе.

Внешне Эмиль был не менее красив, чем сестры, но более хрупок и грациозен, чем отец. От матери ему досталось худощавое телосложение, ни следа отцовской корпулентности. Наверное, это тоже раздражало Григория, ведь обычно родители любят тех детей, которые больше на них похожи, свои маленькие отражения. Эмиль не был отражением, и в этом заключалась его проблема.

Потомство первая жена Григория производила с завидной регулярностью, каждые два года. Алисе было двадцать шесть, Эмилю – двадцать четыре, Александре – двадцать два. В то время как сама я недавно перешагнула двадцатилетней рубеж…

Таким образом, наследниками Григорий был обеспечен – с лихвой. Передо мной не стояла задача рожать ему детей. Я была нужна для другого.

Муж вроде бы делал все для того, чтобы уберечь меня от тягот материнства.

А я забеременела.

Вот так.

Не спросив разрешения.

Понесла.

НАЧАЛО КОНЦА

Я была столь наивна и столь мало готова к жизни, что даже не поняла, что происходит. Просто стала ныть грудь, да завтрак, с любовью приготовленный Марисой, не лез в горло, а через некоторое время и вовсе стал вызывать тошноту и отвращение… Я чувствовала себя больной и разбитой, хотелось лежать в постели целыми днями, читать глупые дамские книги или слушать сказки старого Роберта, автоматона, приставленного ко мне Григорием.

У меня не было своей горничной, как у других жен богатых мужей. Вместо нее мне прислуживала железяка вышедшего из моды образца. Наверняка Григорий выдал мне его, чтобы поиздеваться, ведь он не мог не понимать, что мне хочется, чтобы рядом со мной была девушка моего возраста – симпатичная, лояльно настроенная компаньонка, с которой можно обсудить и наряды, и домочадцев (пусть шепотом и в закрытой на ключ комнате).

Нет же, в своей обычной манере он сделал все для того, чтобы меня позлить.

Но муж просчитался. Разнюнившись поначалу, вскоре я привыкла к некрасивому, древнему, но забавному и преданному, как пес, автоматону. Его руки, сверкающие в свете электрических огней, ловко разливали чай по чашкам, убирали на полки забытые по разным углам книги и даже штопали мои чулки. А еще у него был чудесный голос – низкий, гулкий, ни капельки ни скрипучий, почти человеческий. Иногда я плотно зашторивала окна, пряталась в постель и просила Роберта почитать – и он, включив настольную лампу, устроившись на жестком деревянном стуле, принимался за дело. Убаюканная сказками, я засыпала. Мне тогда все время хотелось спать.

Григорий, с его внимательностью, конечно, скоро понял, что происходит.

– Что это с тобой, дорогая? – спросил он. – Ты почти ничего не ешь, выглядишь какой-то бледной и разлюбила гулять.

– Не знаю. Аппетит пропал. Наверно, Мариса экспериментирует с пряностями на кухне. В последнее время она готовит ужасно острые блюда и пахнут они как-то странно…