Наталья Царёва – Орхидеи для кукловода (страница 2)

Но губы Александры дергаются в недоверчивой ухмылке, и я понимаю – бесполезно. Что бы я ни говорила, как бы ни отпиралась, мне никто не поверит. Никогда.

НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ

Александра скрывается за дверью, а я подхожу к окну. Тяжелые шторы до самого пола, чисто вымытые стекла, двойная деревянная рама…

И улица там, внизу.

Из окон моей спальни открывался вид на магазин готового платья напротив. Выставленные в его витринах наряды манили к себе не менее яркой вывески, а вход украшали две чахлые пальмы, не способные приспособиться к местному климату. Я часто думала, зачем их поставили, каким оптимистом надо быть, чтобы предполагать, что южные растения будут комфортно чувствовать себя в наших краях, но быть может, тому, кто это сделал, хотелось просто побыстрее избавиться от надоевшей флоры в громоздких глиняных кадках? Не удивлюсь, если это так.

Направо от модной лавки находилась едальня, где подавали блюда восточной кухни (совсем восточной, настолько, что вилок и ножей там не было вовсе, а вместо них полагалось использовать какие-то непонятные крючочки), а налево – дом госпожи Криппен, про которую говорили, что она сошла с ума после того, как ее бросил у венца жених, и сидит с тех пор целыми днями перед зеркалом, примеряя свадебные украшения и пожелтевшую от времени фату – со дня несостоявшейся свадьбы прошло без малого пятьдесят лет, и свет, наверное, еще не видал столь безобразной невесты.

А по вымощенной булыжником мостовой сновали разносчики, мальчишки-газетчики, домохозяйки с покупками в перевязанных бечевой пакетах и фланирующие франты в пенсне и белоснежных перчатках – уважающий себя человек никогда не выйдет из дома с обнаженными руками, в иных кругах это старинное убеждение еще имело вес… Ездили редкие автомобили и мотоциклы; это была не самая оживленная улица, а кроме того, личный транспорт могли себе позволить немногие.

Я смотрю на булыжник мостовой и думаю о том, что, приземлившись на столь твердую поверхность, непременно сломаешь ногу или руку, или еще что-нибудь, что там можно сломать.

А потом вспоминаю о том, что скоро прибудет полиция, которую вызвала Алиса. И я окажусь в тюрьме, холодной, сырой и страшной. А затем меня повесят – потому что как же иначе? Кто же поверит, что я не стреляла из этого револьвера?

И тогда я решительно открываю окно. Меня обдает холодный ветер. Северное лето сурово. Тут страдают не только пальмы.

Я быстро сдираю с кровати розовые подушки и одеяло. Выкидываю туда, наружу. Прохожие таращат глаза, но мне наплевать.

Я вскарабкиваюсь на подоконник и смотрю вниз.

У меня кружится голова, но этого же так мало… Расстояние до земли совсем не большое…

Ну же, Ася!

– Девушка, что вы задумали?! – кричит какой-то господин в узком черном пальто с другой стороны улицы.

Поздно.

Я делаю шаг.

И лечу вниз.

Короткий миг падения – как будто из сна, такие часто снились мне раньше, в детстве – и жестокий удар о землю… смягченный моими розовыми подушками и одеялом, но все же удар…

Как больно.

Всегда так больно, когда я увлекаюсь и не думаю о последствиях…

Но, кажется, я ничего не сломала.

И я поднимаюсь на ноги, и, пошатываясь, иду. Зрение расфокусировывается, но какими-то пятнами в сознании остаются ошарашенные лица прохожих. Полная дама в шляпе размером с трехэтажный дом, чьи губы складываются в изумленное «о», господин в черном пальто, строго взирающий на происходящее сквозь очки в тонкой серебристой оправе, высохшая старушонка в вылинявшем капоре, нервно прижимающая ладони к лицу. Меня не останавливают, должно быть, мое поведение вышло за рамки допустимого настолько, что с точки зрения общественности корректировать его бесполезно.

Нужно торопиться. У меня мало времени.

Я подхожу к дому госпожи Криппен и решительно стучу дверным молотком. Здесь определенно не доверяют электричеству.

– Кто там? – раздается спустя минуту скрипучий голос.

– Это Ася… Ася Терновая… Откройте, пожалуйста.

Видимо, госпожа Криппен не принадлежит к числу маниакально подозрительных пожилых леди, потому что я слышу звяканье цепочек, и дверь открывается. Передо мной предстает дама в наброшенном на плечи сером платке, с небрежно стянутыми в узел седыми волосами, и горящими от любопытства глазами.

В них нет безумия. Что бы ни говорили соседи. Госпожа Криппен выглядит абсолютно нормальной.

– Раньше вы не радовали меня своими визитами, милочка…

– Я сожалею. Вот решила исправить это досадное упущение.

Я быстро оглядываюсь. Холл выглядит старомодно, но вполне прилично. Заметно, что денег на обновление меблировки у хозяйки нет (или она просто подвержена старческому консерватизму и не желает ничего менять), однако полы натерты до блеска, и коврик у двери аккуратно вычищен.

– Чашечку чая?

– Благодарю. Однако будет лучше, если вы просто…

– Что просто?

– Просто выпустите меня через черный ход. Я хочу уйти.

– Как, уже?

– Да. Обещаю, я еще навещу вас, и мы побеседуем… полноценно. И выпьем столько чая, сколько вы захотите.

– За вами кто-то гонится?

– Еще нет, но думаю, вот-вот начнут.

Помедлив две секунды, госпожа Криппен кивает.

– Хорошо. Не смею вас задерживать.

– Спасибо. Это лучшее, что вы можете для меня сделать.

Я иду к двери на задний двор, но Криппен останавливает меня.

– Одну минуту, милочка. Кажется, я могу сделать для вас еще что-то.

– Что же? – от нетерпения я почти подпрыгиваю.

– У меня есть велосипед… Если для вас важна скорость…

– О, это отличная идея. Я буду вам бесконечно благодарна.

– Мне приятно сделать что-то для столь юной особы. Старики должны помогать молодым, у них все впереди.

Я порывисто обнимаю соседку.

– Пойдемте, дорогая. Не будем терять время.

На заднем дворе у Криппен разбит крошечный огород, а сложенное из серого камня строение, очевидно, используется как сарай. Оттуда она и выводит видавший виды велосипед – с большой корзиной для покупок на заднем сиденье и привязанным к рулю голубым бантом.

– Мой верный конь, Асенька. Надеюсь, он домчит вас, куда захотите.

– О, спасибо, спасибо вам еще раз. Я постараюсь вернуть его, как смогу.

– Не думайте об этом сейчас. Удачи.

Я киваю и сажусь на велосипед. Криппен открывает калитку. Мы больше не тратим время даром. Я выезжаю на соседнюю улицу – вернее, узкий проулок, предназначенный только для пешеходов да любителей велоспорта, что сейчас мне очень на руку.

И кручу педали. Вперед, Ася, вперед. Не оглядывайся.

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Спали мы в разных комнатах, но ночью он приходил ко мне. Я знала, что означает тихий звук открывающейся двери – Григорий никогда не стучал, не находил нужным.

В широкой кровати, на лиловых простынях с сердечками, под розовым одеялом, ждала я его – ждала и трепетала. Тело плавилось под шелковым постельным бельем, изнемогала в экстатическом ужасе душа.

Григорий обычно начинал без слов, скупо и формально целовал в губы, в шею, проверял внизу, готова ли я, а поняв, что готова, принимался за дело. Он не любил терять время зря, даже в этом. Задирал подол кружевной ночной рубашки, ложился сверху и начинал методично двигаться – ровно, аккуратно, механически точно, ускоряясь к концу.

А я, придавленная его тяжелым телом, вздыхала и без слов жаловалась, не в силах выразить то, что чувствовала. Ведь мой муж мне совсем не нравился. Он годился мне в отцы и совсем не походил на тех смущающихся, тонких и гибких мальчиков, с которыми приходилось танцевать на весеннем балу. Он был в годах и грузен, суров, придирчив и ревнив, он прожил длинную жизнь, в которой не было меня. В той жизни он обзавелся женой и детьми, в той жизни он создал известную на всю страну корпорацию, он стал тем, кого я знала – властным, бескомпромиссным, жестким человеком, главой большой семьи, хозяином успешного производства.

Но он выбрал меня.

Из всех.

Меня, выпускницу Эдвардианской школы для девочек, сироту и бесприданницу.