Наталья Томасе – Меченый злом (страница 8)

Марина сглотнула накопившуюся слюну, стараясь скрыть потрясение.

– Ты… знал?

– Разумеется. Ты видишь в этом только тьму, потому что слово «шабаш» звучит пугающе. Но если отбросить страхи и предрассудки – что ты увидишь? Молодёжь, которая собирается вместе, чтобы вспомнить старые обряды, прикоснуться к корням, к земле, к преданиям. Разве это плохо?

– Свидетели говорят, что это выглядело как нечто опасное и неприглядное.

– Опасным становится то, что забыто и искажено. А если традиции передаются с пониманием, с уважением – они становятся частью культуры. В старину такие обряды были не злом, а способом общения с природой, с духами предков. Это было частью жизни, а не вызовом Богу.

– Но ведь это не церковное…, – пожимая плечами, с сомнением произнесла Марина.

– Церковь – не враг культуре. Мы веками жили рядом с народными обычаями. Иногда – в противостоянии, иногда – в согласии. Главное – чтобы в сердце не было злобы. Если молодёжь ищет смысл в традициях, это лучше, чем пустота. Лучше, чем забвение.

Марина долго не могла уснуть, переваривая разговор с отцом. В ней боролись сразу несколько чувств. С одной стороны – уважение к его мудрости, к тому, как он умел говорить о сложных вещах спокойно, без осуждения. Он всегда был человеком, который видел глубже, чем догма, и умел находить смысл там, где другие видели только страх. А с другой, она не могла отделаться от ощущения, что отец говорит о светлой стороне тьмы, не замечая, как она может поглотить тех, кто ищет смысл слишком жадно. И всё же… в его словах была правда. Забвение – страшнее. Потому что оно оставляет пустоту, а пустоту легко заполнить чем угодно. Марина вздохнула, повернулась на другой бок и вскоре уснула.

Ночью её разбудило оповещение о входящем сообщении. Номер был не знакомый.

«На дороге, ведущей в монастырь, стоит камера видео-наблюдений. Возможно, там моё алиби.»

Подписи не было.

Утром Марине натерпелось поскорее пойти в архив видео-наблюдений, но чтобы уважить отца, она пошла в церковь. Не столько послушать его проповедь, сколько ей была интересна летопись монастыря св. Петра, где говорилось о «сыне тьмы». Отец Виктор достал с полки солидный размеров книгу в потемневшем кожаном переплёте с выдавленным крестом на лицевой обложке. Края страниц обуглены, как будто книга пережила пожар, но не сгорела. Марина открыла книгу. На первой странице надпись на латинице, выцветшая, но различимая: Liber Tenebris6[1]. Внутри – летописи, письма, заметки, написанные разными почерками, на разных языках: церковнославянском, латыни, старорумынском. Она прочитала название и вопросительно взглянула на отца.

– Это не совсем официальная летопись, – объяснил священник. Это сборник – хроника запретных или аномальных событий, которые не вошли в официальные монастырские записи.

Марина пробежала пальцами по пожелтевшим страницам, ощущая под подушечками пальцев шершавую текстуру древней бумаги. Запах старого пергамента и ладана щекотал нос.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Марина, не отрывая взгляда от книги.

Отец Виктор вздохнул и потер переносицу.

– Это истории о вещах, которые церковь предпочитает не упоминать. О чудесах, которые оказались чем-то иным. О явлениях, которые бросают тень на нашу веру. Демоны, пророчества, странные исцеления, необъяснимые смерти… Все, что нельзя рационально объяснить, и что может поколебать верующих.

Марина перелистнула страницу. Аккуратный латинский шрифт описывал какое-то событие, произошедшее в монастыре св. Петра в Трансильвании. Она попыталась перевести, но большинство слов ускользало от ее понимания.

– Почему ты хранишь эту книгу, если она антицерковная?

– Потому что эти записи – то, что происходило вне света молитвы и канона. Мы можем молчать про это, но оно реально имело место быть. Хотим мы этого или нет.

– Я забираю её, как вещественное доказательство, – хихикнула Марина. – Не волнуйся, ребята сделают перевод, и я верну её.

– Надеюсь, тебе это поможет в понимании происходящего, – кивая, уверенно сказал отец Виктор.

На удивление, церковь была полна прихожан. На лицах многих пришедших был страх и растерянность. Люди смотрели друг на друга с недоверием, как будто подозревая. Старики – с неподвижными лицами, как будто вырезанными из дерева. Женщины – в платках, с напряжёнными губами, словно сдерживающими сплетни. Молодёжь – редкая, но те, кто пришли были немного настороженны и воровато переглядывались. И среди них – несколько фигур, которые не вписывались в общую картину. Людей, которых Марина не знала, несмотря на то, что выросла в этом селе. Марина чувствовала, как внутри неё включается тот самый механизм, который она ненавидела и любила одновременно – интуиция следователя. Её глаза, привыкшие к чтению людей быстрее, чем строк, начали собирать мелочи.

Мужчина в чёрной куртке, стоящий слишком прямо, как будто на посту. Женщина с бледным лицом, которая всё время смотрела на алтарь, но не крестилась. Пожилой мужчина в очках с круглой оправой, делающего его похожим на сельского врача XIX века, и мужчина средних лет в дорогом костюме и при галстуке, словно он пришёл не в церковь, а на приём к самому Богу. Каждое движение складывалось в зацепку и предположение, которое нельзя было игнорировать.

Отец Виктор начал службу, голос его звучал привычно, но Марина не слушала. Она смотрела, как мужчина в чёрной куртке украдкой проверяет телефон. Как женщина с бледным лицом вздрагивает при слове «грех». Как пожилой прихожанин слишком внимательно следит за каждым движением священника.

И вдруг – взгляд. Кто-то смотрит на неё. Марина обернулась к двери. У входа стоял Габриэль. Он слегка кивнул головой в сторону двери, явно показывая, что им надо поговорить. Марина не спеша стала продвигаться в его сторону, но её остановили слова священника.

«Мы проснулись в ужасе. В нашем селе, на нашей площади, где дети играют, где мы веселимся – мёртвое тело. На том же месте, где пролилась кровь великого человека. Но что, если страх – не враг? Что если он – вестник? Вспомните, братья и сестры, как Господь испытывал Авраама, как Моисей дрожал перед горящим кустом. Страх – это начало мудрости. И кровь… – это не просто жизнь. Это память. Это связь. Мы должны помнить, что здесь, на этой земле, был убит человек, которого история оклеветала. Он был воином, защитником, мучеником. Ответьте сами себе, братья и сестра, разве зло может быть тем, кто борется с тьмой? Или, может быть, мы не понимаем, что есть тьма? Сегодняшнее убийство – не случайность. Это знак! Знак, что время пришло. И мы должны быть готовы. Не к бегству. А к принятию».

С каждым словом отца её дыхание становилось тише. Проповедь звучала не как утешение, а как манифест. Не как молитва, а как призыв. И это её напрягло. Он говорил о страхе – не как о враге, а как о вестнике. О крови – не как о трагедии, а как о памяти. Он называл убийство знаком. Не бедой, не преступлением, а знаком. Это было не просто странно. Это было опасно. Убийство есть убийство. Но отец Виктор не осуждал его. Он оправдывал его. Слова «время пришло» прозвучали как пароль. Как будто он обращался не ко всем, а к тем, кто уже готов к чему-то. Марина посмотрела на лица прихожан. Некоторые были растеряны. Но другие – внимательны. Слишком внимательны. Как будто ждали следующего шага.

«А если убийство – это лишь повод к ужесточению. Припугнуть слишком вольную молодежь, отвадить цыган делать стоянку у села, создать атмосферу страха, в которой легче управлять. И если это так – то убийство становится не преступлением, а инструментом». Марина почувствовала, как внутри всё сжалось. Она знала, как работает страх: он не только парализует, он дисциплинирует. Марина шла к Габриэлю, и в мозгу крутились слова отца о «знаке». Как будто смерть – это послание.

«Если убийство – это сигнал, то кто его послал? И, главное, кому?» – вертелось у неё в голове.

Подойдя к хозяину эзотерической лавки, она спросила, кто эти люди, стоящие прямо напротив священника – мужчина в чёрной куртке, женщина в богато расшитом золотом платке на голове, пожилой мужчина в очках и одетый с иголочки франт.

– Пришлые, – коротко ответил Габриэль. – Они не уроженцы нашего села. Мужик-пижон – новый глава администрации, присланный из Брашова. Молодящаяся старуха – директор школы, назначена только в прошлом году и, вроде, она из столицы. Старик, похожий на Фрейда – главврач психушки, что неподалёку от Флорешты, на старой дороге к лесу. А этот, что стоит, как аршин проглотил, недавно приехавший начальник полиции.

Марина кивнула, но внутри всё сжалось. Пришлые. И все четверо – на ключевых позициях. Администрация, полиция, образование, медицина. Как будто кто-то расставил нужные фигуры на доске для предстоящей игры.

– Они часто бывают в церкви? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Габриэль пожал плечами.

– С недавних пор – да. Раньше их не видно было. А теперь – каждый раз, как служба. И всегда напротив отца Виктора стоят. Может, смотрят, чтобы он лишнего не сболтнул, – хихикнул Габриэль. – Но он дело иногда говорит – не боится говорить о проблемах, волнующих всё село, даже если это не нравится местным властям, и призывает сохранять бдительность в эти сложные времена и держаться вместе.